Главная страница
qrcode

Абсалямов Абдурахман. Белые цветы - royallib.ru... Белые цветы. Роман. А. Абсалямов Глава первая


НазваниеБелые цветы. Роман. А. Абсалямов Глава первая
АнкорАбсалямов Абдурахман. Белые цветы - royallib.ru.
Дата30.01.2017
Формат файлаdoc
Имя файлаAbsalyamov_Abdurakhman_Belye_tsvety_-_royallib_ru.doc
ТипДокументы
#10306
страница1 из 27
Каталог
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27


Белые цветы. Роман. А. Абсалямов
Глава первая
1
Ночью побрызгал дождь, утро выдалось удивительно ясное. С чувством легкости и чистоты на душе Гульшагида поднялась с постели, накинула халат и, ступая на цыпочках, чтобы не разбудить подруг, распахнула окно. Казань еще не совсем проснулась. Улицы как бы дремали под розовой кисеей. Спокойствие и тишина властвовали над городом. Но вот первые лучи солнца скользнули по крышам и стенам самых высоких домов. Вершины деревьев в садах и скверах, как бы окунувшись в расплавленное золото, сияли и лучились. Все кругом, даже оторвавшийся от паровозной трубы клубочек сизого дыма, оставалось неподвижным. Не шелохнется Волга. Широко раскинулась величественная река. Пристани, высокие портальные краны, темно-зеленые горы на том берегу — заколдованы утренней тишиной, погружены в глубокую задумчивость.

Гульшагиде кажется, что она не из окна общежития смотрит, а парит в прозрачном воздухе, навстречу все еще пылающей утренней заре. Душа переполнена одной радостной и тревожной мыслью: «Мансур вернулся». На самом деле вернулся или это всего лишь слух, — Гульшагида не знает точно, сама она не видела Мансура. Но и слуха достаточно, чтобы потерять покой.

Как бежит время. Окончив мединститут, девушка уехала работать в родную деревню Акъяр. И вот уже четыре года минуло. За четыре года разлуки с Мансуром вряд ли наберется и четыре дня, когда бы она не вспоминала о нем! Стоило Гульшагиде ненадолго попасть в Казань, сердце ее начинало бурно биться, безудержно стремилось к памятным местам — Федосеевской дамбе, Фуксовскому саду. Но она избегала бывать там, словно боялась — вдруг случится что-то страшное, если она наведается туда. Она старалась поскорее уехать из Казани, а потом, вернувшись в Акъяр, ужасно раскаивалась в своей слабости. Но — выпадал случай — она снова приезжала в Казань, и все повторялось сначала. Это было какое-то наваждение. Ведь Гульшагида знала, что Мансура нет в Казани, что он работает где-то на далеком Севере. Ясно было как день: если она даже и побывает на Федосеевской дамбе, не произойдет ничего страшного, как не случится и чуда. Так говорил разум. А сердцу думалось иначе.

Этим летом она приехала в Казань на курсы усовершенствования врачей. Покидая Акъяр, поклялась себе: заниматься только учебой, не вспоминать ни о чем, что могло бы разбередить ее чувство к Мансуру. На ее счастье, программа курсов оказалась еще обширнее и сложнее, чем она предполагала: лекционный зал, больница, библиотека — вся ее жизнь как бы замкнулась в этом треугольнике.

В этой сутолоке незаметно минули четыре месяца. Еще два месяца — и конец учебе. Она вернется в свой Акъяр. А там жизнь опять потечет размеренно и привычно.

Вдруг разнесся этот слух… Она хотела и боялась верить ему. Но в это утро проснулась с твердой мыслью: «Зачем мучить сердце? Ведь все равно не выдержу, рано или поздно пойду туда. Так лучше уж сейчас…»

Приняв решение, она быстро умылась, надела легкий бежевый пыльник, туго стянула поясом и без того тонкую талию, мимоходом бросила взгляд в зеркало. Иссиня-черные волосы гладко зачесаны назад, толстые косы собраны на затылке узлом. Ей не нужно ни шляпы, ни платка.

Через десять — пятнадцать минут она остановилась на крутом откосе Фуксовского сада — у знакомой скамейки. Внизу серебром переливается речка Казанка, несколько ниже впадающая в Волгу. Как знакомо все это.

Сердце Гульшагиды гулко стучало, дыхание было прерывистым, глаза блестели. Она закрыла лицо руками, и за эти короткие минуты перед ее взором, словно озаренные молнией, промелькнули события, пережитые четыре года назад.

Профессор Абузар Гиреевич Тагиров предложил Гульшагиде после окончания мединститута остаться в ординатуре. О каком еще счастье могла мечтать девушка, выросшая сиротой в деревне, с великим трудом поступившая в институт?

С какой радостью согласилась бы Гульшагида на это заманчивое предложение. Но к тому времени она уже подружилась с приемным сыном профессора Тагирова — Мансуром. Они часто встречались, вместе веселились, танцевали на студенческих праздничных вечерах; иногда ходили в кино, на каток…

Библиотека профессора Тагирова славилась на всю Казань. Он разрешил молодым людям неограниченно пользоваться книгами. Мансур и Гульшагида подолгу засиживались днем и по вечерам. Им никто не мешал. Абузар Гиреевич был то в деканате, то в больнице, то на научных заседаниях. В доме стояла тишина и как бы легкие сумерки. Так нравилось хозяйке — Мадине-ханум. Она всегда велела опускать шторы на окна. Привычки ее сильно изменились в годы замужества. В молодости она работала учительницей, увлекалась любительской сценой… А теперь стала домоседкой: большую часть времени проводит за чтением художественной литературы; иногда готовит мужу необходимые для научной работы материалы. Удивительно аккуратная, Мадина-ханум знает место каждой книге в библиотеке мужа.

У Тагировых долгие годы жила — домработница, одинокая женщина Фатихаттай, она стала в семье профессора как бы родной. Худощавая, проворная и бойкая, всегда с засученными рукавами, в повязанном на затылке, как у молодух, платке, Фатихаттай не любила мозолить глаза, без дела: выходила из кухни только перед обедом и ужином, чтобы помочь хозяйке накрыть стол. Потом Фатихаттай стучала в дверь библиотеки или профессорского кабинета, полунасмешливым тоном приглашала молодых людей к столу:

— Хватит вам! Все равно не прочитаете столько книг, сколько прочли мы с Абузаром. Идемте ужинать, а после будем пить чай. Абузар говорит, что у чая семьдесят семь целебных свойств, когда выпьешь чайку, голова лучше варит.

Иногда Гульшагида от полноты чувств обнимет славную старушку, начнет кружить по комнате. У Фатихаттай только позвякивают вплетенные в косы монеты.

— Ой, Гульшагида, милая, сердце зашлось! — Старушка в изнеможении опускалась на стул и, лукаво поглядывая на Гульшагиду, многозначительно покачивала головой. — Ай, проказница!..

Иной раз, отдыхая от занятий, Мансур играл на рояле. Гульшагида по просьбе Мадины-ханум или профессора что-нибудь пела под аккомпанемент.

Как-то в середине мая молодые люди сидели на скамейке в Фуксовском саду, на обрывистом берегу Казанки. Взошла луна. Реку пересекла серебряная дорожка. В этот вечер Мансур первый раз обнял Гульшагиду. Девушка приникла головой к его груди и притихла. И тут почувствовала, как губы Мансура коснулись ее волос. Осторожно она приоткрыла глаза. Мансур глянул в эти мерцавшие в темноте глаза и вдруг поцеловал ее в самые губы…

Вплоть до рассвета они просидели рядом. Они не давали друг другу клятв, не говорили: «Люблю». И без этого все было ясно. Это было самое счастливое для Гульшагиды время. В доме Тагировых догадывались о их чувствах. Если Мадина-ханум и Абузар Гиреевич не высказывались прямо, то бойкая на язык Фатихаттай частенько без обиняков обращалась к Гульшагиде: «Невестушка моя ненаглядная!»

А потом… Что было потом — Гульшагида и тогда не понимала и сейчас, спустя четыре года, не может уяснить себе. Вдруг Мансур начал сторониться ее. Если Гульшагида звала его на Казанку, он под разными предлогами отказывался. Однажды путано и сбивчиво начал просить у Гульшагиды прощения. Пораженная девушка так и не решилась спросить, в чем он провинился. «Должно быть, увлекся другой», — с горечью предположила Гульшагида. Но она ни разу не видела Мансура с этой «другой». Тогда девушка решила выждать некоторое время, а потом, выбрав подходящий случай, откровенно объясниться: «Что случилось, Мансур? Почему ты так изменился?»

Именно в эти тяжелые дни, когда Гульшагида предавалась отчаянию, профессор Тагиров и предложил ей остаться в ординатуре. Но девушка, потрясенная неудачей в любви, подчиняясь чувству безнадежности, ответила: «Спасибо за доверие, Абузар Гиреевич. Но я хочу сначала поработать в своей родной деревне». Профессор со свойственным ему тактом не стал допытываться о настоящих причинах отказа и не настаивал на своем предложении. Гульшагида истолковала это по своему: «Если бы я была по-настоящему способна к серьезной работе, профессор не отступился бы так скоро от меня. Скорее всего, он предложил мне это по своей доброте».

Как-то Гульшагида встретила в коридоре института Мансура и по какому-то наитию решила, что настал момент для последнего объяснения. Она пригласила Мансура пойти на Портовую дамбу. И многозначительно добавила: «Может быть, мы не встретимся больше».

Мансур то ли не хотел окончательно обидеть явно взволнованную девушку, то ли просто располагал свободным временем, но на этот раз согласился.

И вот они идут по берегу Волги, взявшись за руки, вернее, за кончики пальцев, как школьники. Солнце озаряет красноватыми лучами широкую Волгу. Река ослепительно сверкает, — не щурясь, больно смотреть. Проплывают огромные белые пароходы. Их басовитые гудки оглашают берег, потом замирают где-то вдали.

По реке быстро проносятся моторные лодки. Со стрежня дует упругий и теплый ветер.

На Гульшагиде ее любимая широкая юбка с крупным цветастым узором и белоснежная кофточка; тонкая талия стянута ремешком, на ногах легкие белые босоножки. Косы наполовину расплелись. А Мансур даже не переоделся — он в своем обычном полуспортивном костюме.

Шли молча. Иногда Гульшагида украдкой бросала на Мансура быстрый взгляд. Чего только не было в этом взгляде: и укоризна, и мольба, и гнев, и любовь…

Наконец, Гульшагида не утерпела, заговорила первая. На днях они оба получат диплом. Почему бы Мансуру не поехать вместе с ней в Акъяр?

— Еще не поздно, — убеждала она. — Пойдем в министерство и попросим о назначении. Правда, чудесно было бы? Мы построили бы в Акъяре новую больницу и славно поработали бы в селе, как работал Абузар Гиреевич в молодости. Ты — хирург, я — терапевт.

Мансур молча слушал, потом сдержанно сказал, что все это — запоздалая романтика.

— Почему запоздалая? И разве романтика чужда тебе? — чуть отстранившись, допытывалась девушка.

Мансур промолчал, засмотрелся на Волгу. Поднял камушек, бросил далеко в воду. Послышался негромкий всплеск. Камушек исчез, только круги остались на воде.

— Что случилось? — с горечью продолжала Гульшагида. — Почему ты не отвечаешь?

Опять молчание.

— Тебе скучно со мной! — воскликнула Гульшагида. — Видно, надоела… Не думай, что собираюсь вешаться тебе на шею.

Показалось ей, или на самом деле так было, — губы Мансура прошептали еле слышно: «Прости, я не люблю тебя».

Она резко повернулась и молча побежала вдоль дамбы. Потом, держась за лопухи и полынь, иногда соскальзывая вниз, стала взбираться по крутому склону. Она не оглядывалась, не знала, пытался ли последовать за ней Мансур. Только поднявшись в гору, перевела дыхание. Остановилась, посмотрела вниз. Ей видно было, как Мансур садился к кому-то в прогулочную лодку, должно быть, встретил своего приятеля. Они поплыли широкой гладью реки. В последних, красноватых лучах солнца поблескивали лопасти весел…
2
По приезде в деревню Гульшагида первое время жила надеждой: «Если в сердце Мансура осталась хоть капля любви, он обязательно напишет мне, а то и сам приедет в Акъяр. Мы объяснимся, и все будет хорошо».

Но Мансур не написал и не приехал. Через некоторое время Гульшагиде передали, что его будто бы совсем нет в Казани. Он куда-то уехал, связав судьбу с никому не известной женщиной. Она старше Мансура. Какая обида!

Какой стыд! Но что поделать? Биться головой о камень? Да ведь и это не поможет.

Так загадочно и нелепо кончилось ее первое увлечение.

А через год Гульшагида вышла замуж. Это случилось как бы помимо ее воли, бездумно. Через семь или восемь месяцев они разошлись. Гульшагида все чаще говорила себе, что ей уже не видать счастья! Но — в двадцать шесть лет — сердце никак не хотело примириться с этим, не хотело жить только горькими воспоминаниями.

Получив вызов на курсы, она неожиданно решила: «Как; приеду в Казань, в тот же день зайду к Тагировым». И, верно, подошла было к их дому. Но сейчас же спохватилась: «Я ведь не прежняя Гульшагида». И не нашла смелости постучать в дверь. Оставалась надежда: «Может быть, Абузар Гиреевич; увидев меня в больнице, сам пригласит зайти». Профессор несколько раз встречал ее, останавливал, расспрашивал о житье-бытье, но домой к себе не звал. Рассчитывая на случайную встречу с Мадиной-ханум или Фатихаттай, Гульшагида при каждом удобном случае старалась пройти возле дома Тагировых. Но недаром говорится: «Несчастливому и случай не помогает», — никто не встречался Гульшагиде.

О чем же она думала, не раз проходя под окнами знакомого дома? О Мансуре, о своем недолгом счастье?.. Гульшагида и сама не смогла бы ответить. Выбросить Мансура из сердца — нет силы; держать в сердце, как близкого и единственного, — тоже невозможно…

Федосеевскую дамбу Гульшагида считала теперь самой запретной чертой для себя. Но сегодня она все же нарушила эту черту.

И вот — стоит на крутом берегу, закрыв руками лицо, словно совершила бесчестный поступок: стоит и… ждет чужого мужа! Но никто не подходит к ней, не берет за руку. Гульшагида с трепетом открывает глаза. На Казанке, на дамбе пустынно…

Могло показаться, что душа ее опустошена, никаких надежд не осталось. И все же Гульшагида, идя по дамбе в сторону кремля, не опускала голову, смотрела на мир широко открытыми глазами. Что это, — может быть, всего лишь женская гордость? В автобусе она старалась ничем не выдать своего горя. Более того, — проходя по знакомой Больничной улице, заставила себя внимательно осматриваться кругом, хотя ежедневно бывала здесь.

Справа и слева высились громады новых пятиэтажных домов, магазины с нарядными витринами. А чуть дальше виднелись старые, обветшалые здания. Большинство деревянных домов покосилось, а у каменных облупилась штукатурка, оббиты углы. Все это напоминало дореволюционный захолустный уездный городок, какие теперь показывают в кино. Вот женщина переходит улицу, сгибаясь под тяжестью коромысла. Во дворе на протянутой веревке мотается полотенце с красной каймой. Бабай в длинном белом джиляне 1 и круглой мерлушковой шапке чинно шагает по тротуару, постукивая клюкой. А вон пожилая женщина, прикрыв рот концом платка, стоит у ворот, что-то высматривает, — может быть, поджидает мужа с работы. И тут же, в каких-нибудь двадцати — тридцати шагах, воздвигают новый каменный дом; девушки в брюках, напевая татарские песни, кладут ряды кирпичей; над головой у них величаво движется подъемный кран. А на противоположной стороне тянутся цехи огромного завода, в окнах сияют лампы, излучающие дневной свет.

В одном из этих переулков стоит совсем крохотный деревянный домишко, подпертый бревнами, словно лачуга Ходжи Насреддина. У покосившихся ворот, как всегда, сидит торговец цветами Муртаза-бабай. На старике белая длинная рубаха, короткая жилетка, на голове старенькая заношенная тюбетейка. В густых черных бровях и козлиной бородке бабая поблескивает седина.

Гульшагида каждый день покупает у него цветы. Не много — всего три-четыре гвоздики, но выбирает самые лучшие. Она с утра платит деньги, а цветы забирает вечером, на обратном пути.

Гульшагида приветливо поздоровалась с бабаем, спросила, как поживает.

— Лучше всех, — степенно ответил Муртаза. — Сама-то как? Твои гвоздики я оставил в сенях, в банке. Нынче особенно хороши. Посмотришь — и сама станешь цветком, ей-ей!

Гульшагида улыбнулась. Да, сегодня ей хочется иметь самые замечательные цветы.

— Уж не радость ли какая у тебя, дочка?

— Не знаю, — зарделась Гульшагида. — Настроение такое.

Она и в самом деле чувствует особенную бодрость, хотя радоваться как будто нечему.

Стоит повернуть за угол домика, возле которого торгует цветами Муртаза-бабай, — сразу увидишь больницу. Вон ее старинная чугунная ограда на прочном каменном фундаменте. Вдоль ограды тянется зеленая гряда акаций, их верхушки ровно подстрижены. За изгородью, в глубине, стоят многолетние вязы, клены и березы. Их густые кроны возвышаются зелеными ярусами. Мощная листва закрывает желтое старинное трехэтажное здание. Лишь местами, где листва пореже, просвечивают то желтый кусок стены, то створка окна, то краешек карниза или же отдельные буквы длинной вывески: «Н-ая городская клиническая больница». Если посмотреть сверху, здание больницы похоже на лежащую букву «Г». Одно время и прошел слух, что будет сделана пристройка и ко второму крылу здания, — тогда буква «Г» превратилась бы в «П». Но по каким-то причинам дело замерло. А потом… потом, как говорят старики, отложенное дело запорошило снегом.

Гульшагида вошла в железную калитку. Прямая асфальтированная дорожка вела к парадному подъезду. Как и само здание, подъезд был построен в классическом стиле, с колоннами. Римские цифры над колоннами указывали, что здание сооружено в конце девятнадцатого века. Наверно, и парк был посажен в те же годы. В жаркие летние дни здесь всегда тенисто и прохладно.

Гульшагида на минуту остановилась, залюбовавшись изумительными красками осени. Но ведь парк красив не только в осенние дни. Почему же она раньше не обращала внимания на это? Что сняло сегодня пелену с ее глаз? Может быть, она слишком занята была своими личными переживаниями, а теперь обида и горечь начали притупляться, — кто знает…

У калитки остановилась легковая машина. Из нее вышел пожилой, высокий, еще довольно стройный человек с коротко подстриженными седыми усами, в голубовато-серой шляпе и таком же макинтоше. Это был профессор Абузар Гиреевич Тагиров. Сняв шляпу, он первый поклонился Гульшагиде. Очнувшись от своих дум, она заметила его слишком поздно и смущенно пробормотала:

— И вас с добрым утром, Абузар Гиреевич!

— Я вижу, вас покорили краски осени, — улыбнулся профессор. — Если хотите насладиться подлинной красотой, идите в лес… Да, простите, Гульшагида, — вдруг повернул он на другое, — вы что-то совсем забыли нас. Фатихаттай житья мне не дает: «Когда же приведешь нашу Гальшагиду?» Сегодня после работы непременно заходите.

Наконец-то рассеянный профессор вспомнил о ней. Что ж, она с радостью зайдет. Но Гульшагида не решилась спросить о Мансуре, только подумала о нем.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   27

перейти в каталог файлов


связь с админом