Главная страница

О преимуществе англо-американской литературы. Ж. ДелёзО преимуществе англо-американской


Скачать 479,44 Kb.
НазваниеЖ. ДелёзО преимуществе англо-американской
АнкорО преимуществе англо-американской литературы.pdf
Дата03.09.2017
Размер479,44 Kb.
Формат файлаpdf
Имя файлаO_preimuschestve_anglo-amerikanskoy_literatury.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#31135
Каталогid191724825

С этим файлом связано 10 файл(ов). Среди них: Delez_O_preimuschestvakh_anglo-amerikanskoy_literatury.pdf, Сценарий перформанса Пространство пустоты.docx, Alen_Rob-Griye_Romaneski_V_proshlom_godu_v_Marienbade_Za_novy_ro, Sotsiologia_iskusstva_Khrestomatia_pdf.pdf, Zhizhek_To_chto_vy_vsegda_khoteli_znat_o_Lakane_no_boyalis_spros, O_preimuschestve_anglo-amerikanskoy_literatury.pdf, M_Mamardashvili_-_Universum_frantsuzskoy_kultur.pdf, Valter_Benyamin_Kratkaya_istoria_fotografii_2013.pdf.
Показать все связанные файлы

Ж. Дел
ёз
О преимуществе англо-американской
литературы*
Уходить, исчезать – это чертить линию. Самое высокое предназначение литературы, по мнению Лоуренса: «Уйти, уйти, исчезнуть... Пересечь горизонт, проникнуть в другую жизнь...» Линия бегства, ускользания и есть детерриториализация. Французам это мало что говорит. Конечно, они обращаются в бегство, как и все ос- тальные, но считают, что убегать значит уходить от мира, в мистику или в искусство, или же, что это своего рода трусость, так как устраняешься от обязательств и ответственности. Спасаться бегством вовсе не значит отказываться от действия, нет ничего действеннее побега. Ничего более отличного от воображения. Это в то же время означает: «обращать в бегство» – не обязательно кого-нибудь, а обращать в бегство что-нибудь, делать пробоину в системе, как в водопроводной трубе. Джордж Джэксон пишет из тюрьмы:
«Возможно, я просто убегаю, но по ходу бегства я ищу себе оружие»… Бежать – это чертить линию, много линий, целую картографию. Мы открываем миры лишь на изломанном, долгом пути ускользания. Англо-американская литература постоянно показывает эти разрывы, персонажей, творящих траекторию бегства, творящих посредством этой траектории. Томас Харди, Мелвилл, Стивенсон,
Вирджиния Вульф, Томас Вулф, Лоуренс, Фитцджеральд, Миллер,
Керуак. У них все состоит из уходов, становления, прогонов, скачков, дьявольщины, связей с потусторонним. Они создают новую Землю…
Становление географично по своей сути. (…)
1
* Ж. Делёз. О преимуществе англо-американской литературы //
Философский журнал «Логос».
– 1999. – №2. – С. 89-102.

Обращаться в бегство – не значит путешествовать и даже не значит передвигаться. Во-первых, потому что есть путешествия на французский лад, слишком историчные, культурные и организованные, для которых существенно лишь перемещение личного «я». Во-вторых, бегство может осуществляться и на месте, как бездвижное путешествие… А ведь всякая карта это карта интенсивности, и в географии не меньше от умозрительности и телесного присутствия, чем от физического перемещения. Критикуя
Мелвилла, Лоуренс упрекает его в слишком серьезном подходе к путешествию. Получается, что путешествие – это возврат к дикарям.
Но такой возврат регрессивен, всегда остается возможность ретерриториализоваться в путешествии, оно всегда приводит к собственному отцу или матери (или к чему-нибудь похуже)…
Фитцджеральд говорит еще лучше: «У меня возникла идея, что в том, кто выжил, произошел настоящий перелом… Настоящий перелом – таков, что не имеет возврата, он неотменим, так как в результате него прошлое перестает существовать».
Даже если проводить различие между бегством и путешествием, бегство как таковое остается все же двусмысленным. Как можно быть уверенным, что на его траектории мы не встретим всего того, от чего убегаем? Убегая от извечной проблемы отец-мать, не обнаружим ли мы в процессе бегства разнообразные эдиповы структуры? Убегая от фашизма, например, мы находим на нашем пути его образования.
Убегая от всего, как убежать и от родной страны, и от своих институ- тов власти, и от своих дурманов, и от своих психоанализов, и от своих пап-мам? Как добиться того, чтобы траектория бегства не совпадала просто-напросто с тенденцией саморазрушения, как алкоголизм
Фитцджеральда, разочарование Лоуренса, самоубийство Вирджинии
Вульф, грустный конец Керуака? (…) Ведь начало и конец – это далеко не самое интересное, начало и конец – суть лишь точки.
Интересна середина. Английский ноль всегда посередине. Удушье всегда наступает на полпути. Посередине линии всегда находишься в самом неудобном положении. С середины возобновляют путь.
Французы мыслят в основном понятиями дерева: древо познания, места разветвления, альфа и омега, корни и верхушка. А тут мы видим траву. Трава растет не только посреди всего, но и растет как среда.
Это проблема англичан или американцев. Трава представляет собой побег, а не укорененную оседлость. (…) Показательный пример –
Томас Харди: его персонажи – это не личности или субъекты, это наборы интенсивных ощущений, каждый персонаж – набор, пакет, блок изменчивых ощущений. Любопытный пример уважения к
2
индивидуальности, поразительный пример: она не ощущает себя лич- ностью и не опознается как личность, a la francaisa, но наоборот, видит себя и других как определенный набор уникальных возможностей, – шансов на то, что выпадет та или иная комбинация.
Индивидуальность без субъекта. И эти пачки живых ощущений, эти наборы, или «комбинации», следуют линиям удачи либо неудачи, на которых происходят их встречи и, при необходимости, столкновения, ведущие к смерти или к убийству. (…)
Линия ускользания всегда предполагает предательство. Не вранье человека с положением, который заботится о своем грядущем, а предательство простолюдина, уже лишенного и прошлого, и будущего.
Предательство направлено на силы постоянства, призванные нас удерживать, на устойчивые силы земли.
Предательство определяется двойным отречением: человек отвратил лицо от Бога, отвратившего, в свою очередь, свой лик от человека.
Через такое двойное отречение, через отворачивание лиц, проходит линия бегства, то есть детерриториализация человека. Предательство
– оно, как кража, всегда двойное. Из Эдипа в Колоне, с его долгим блужданием, сделали показательный пример двойного отречения. Но
Эдип

единственная семитская трагедия у греков.
Бог, отвернувшийся от человека, отвернувшегося от Бога – это, прежде всего, тема Ветхого Завета. Это история Каина, его линия ускользания. Это история Ионы: пророк опознается по тому, что выбирает противоположное направление, по сравнению с указанным ему Богом, и тем самым вернее следует божьей заповеди, чем если бы он был послушен. Как предатель, он взял зло на себя. Через Ветхий
Завет все время проходят линии ускользания, линии разделения земли и вод. (…) Созидательный полет предателя противоположен плагиату вруна.
Ветхий Завет – не эпос и не трагедия, это первый роман, и англичанами он понимается как исток романа. Предатель – главный персонаж этого романа, его герой. Предатель в отношении мира преобладающих значений и установленного порядка. Он сильно отличается от обманщика… У обманщика большое будущее, но никакого становления. Священник, прорицатель – это обманщик, но экспериментатор – предатель. Государственный муж, придворный – это обманщик, но военный (только не адмирал и не генерал) – это предатель. (…) Необходимо определить особое состояние, которое не сводимо ни к здоровью, ни к болезни: состояние Аномалии…
Возможно, письмо сущностно связано с линией ускользания.
Писать – это вычерчивать уже не воображаемые линии ускользания,
3
но такие, которым мы вынуждены следовать, так как письмо действительно затягивает и уносит нас. Письмо – это становление, но вовсе не становление писателем. Это становление кем-то другим…
Все остальное – это становления, заложенные в самом письме, при которых оно не соответствует общепринятой словесности, но чертит собственные линии ускользания. Похоже, что письмо как таковое, когда оно не служит официальному, неизбежно относится к
«меньшинствам», которые сами по себе не пишут, и о которых не пишут, в смысле не берут их в качестве предмета письма, но к которым волей-неволей тебя причисляют уже в силу того, что ты пишешь. Меньшинство никогда не бывает законченным, оно образу- ется только по линиям ускользания, определяющим также его способ продвигаться и нападать. В письме есть становление-женщиной. Не потому что пишешь «как» женщина. Мадам Бовари – «это я» – представляет собой фразу истерического обманщика. Даже женщинам не всегда удается попытка писать по-женски, следуя женскому началу. Женщина – вовсе не обязательно только писатель как таковой, но так же и становление-менышинством своего письма, будь это меньшинство мужское или женское. Вирджиния Вульф запрещала себе говорить как женщина»: тем самым она лишь еще лучше ух- ватывала становление-женщиной самого письма. Лоуренс и Миллер считались отчаянными фаллократами, и однако письмо увлекало их в непреодолимое становление-женщиной… В письме заключено становление-негром, становление-индейцем, при этом не обязательно говорить на наречии негров или краснокожих. Есть в письме и становление-животным, из чего не вытекает необходимость имитировать животных, «притворяться» животным в большей степени, чем это делает музыка Моцарта в отношении птиц, хотя вся она и проникнута становлением-птицей. У капитана Ахава происходит становление-китом, а не подражание киту. У Лоуренса, в его прекрасных стихах – становление-черепахой. У письма как такового бывают такие становления-животным, при которых не обязательно говорить о своей собаке или кошке. Они напоминают скорее касание двух миров, короткое замыкание, перехват кода, при котором происходит взаимная детерриториализация. Когда пишешь,
неизменно наделяешь письмом тех, кто им не обладает, а они, в свою
очередь, наделяют письмо становлением, без которого оно не
существует, без которого оно – чистая избыточность, служащая силам постоянства… Письмо всегда сопряжено с чем-то другим, с тем, что образует его собственное становление.
Единства, действующего лишь в одном направлении, не существует.
4

Происходит именно не подражание, а сопряжение с другим. Писатель в основе своей проникнут становлением-не-писателем… Прекрасный английский фильм Уиллард показал непреодолимое становление- крысой главного героя, и хотя тот при любой возможности цеплялся за человечность, его все же затянуло в это фатальное сродство. Столь частые замолкания и самоубийства писателей, наверное, объясняется этим сопряжением наперекор их собственной природе, этим выпадом против нее. Быть предателем собственного биологического вида, быть предателем собственного пола, класса, собственного большинства – не таково ли условие письма? И быть также предателем письма.
Есть много людей, мечтающих быть предателями. Они изо всех сил верят, что смогли бы. И однако – все они лишь мелкие обманщики… Какой обманщик не говорил себе: наконец-то я настоящий предатель! Но какой предатель не говорит себе также по вечерам: в конце концов, я лишь обманщик. Потому что быть предателем – трудно: надо творить. Терять при этом свою идентичность, свое лицо. Исчезать, превращаться в инкогнито.
Каковы же цель и исход письма? Дальше, чем становление- женщиной, становление-негром, становление-зверем и т. д., дальше становления-меньшинством, расположена еще и конечная задача – становления-незаметным. О нет, писатель не должен хотеть известности, признания. Незаметность – это свойство, общее для всего самого быстрого и самого медленного. Терять собственное лицо, преодолевать или буравить стену, подтачивать ее – иного назначения у письма нет… Стать, наконец, таким инкогнито, каких мало, вот что значит предать. Очень трудно быть совершенно неузнаваемым, даже для своей консьержки, даже на своей улице – голосом без имени, припевом… Есть целая социальная система, которую можно назвать системой белой стены – черной дыры. Мы всегда приколоты к стене господствующих значений, мы всегда вдавлены в дыру собственной субъективности, в черную дыру своего Я, которое нам дороже всего.
На этой стене записаны все объективные детерминанты, которые нас фиксируют, обрамляют, идентифицируют и делают узнаваемыми; в этой дыре мы квартируем, вместе с нашим сознанием, с нашими чувствами, нашими страстями и столь известными маленькими секретами, с нашим желанием заявить о них. Даже если лицо – продукт этой системы, то это социальный продукт: широкое лицо с белыми щеками и Черными дырами глаз. Нашему обществу необходимо продуцировать лицо. Лицо изобрел Христос. Проблема
Миллера (а до него – Лоуренса): как заставить лицо исчезнуть, чтобы высвободить в нас умы искателей, прочерчивающих линии
5
становления? Как пройти мимо стены, не натолкнувшись на нее, не отскочив назад, не разбившись об нее? Как выбраться из черной дыры, вместо того чтобы погружаться в нее все глубже, какие частицы вытащить из нее на свет? Как разрушить саму нашу любовь, чтобы обрести наконец способность любить? Как стать незаметными?
«Я больше не смотрю в глаза женщине, которую держу в объятьях, но я плыву сквозь нее, с головой, руками, ногами, целиком, и вижу, что позади ее глазных орбит простирается неизведанный мир, мир буду- щего, в котором полностью отсутствует логика. Глаз, освобожденный от самого себя, больше ничего не показывает и не раскрывает, он пробегает по линии горизонта как вечный путник, лишенный ориентиров... Я сломал стену, воздвигаемую рождением, и траектория моего странствия округла и замкнута, лишена разрывов... Мое тело должно стать вечным лучом света, все время растущим... Я возлагаю печать на уши, глаза, губы. Прежде чем вновь превратиться в человека, я, возможно, обрету жизнь парка...».
Тут у нас уже нет секретов, нам нечего больше скрывать. Мы сами превратились в секрет, мы сами скрыты, хотя все, что мы делаем, происходит в разгар дня, при ясном свете. Это полная противоположность романтизму «проклятых». Мы раскрасили себя в цвета мира. Лоуренс обличал то, что ему казалось присущим всей французской литературе – страсть к «грязным секретикам».
Персонажи и авторы всегда имеют про запас небольшой секрет, возбуждающий страсть к догадкам. Так выходит, что одна вещь всегда похожа на какую-нибудь другую, или заставляет думать о чем- нибудь другом. Мы запомнили грязный секретик об Эдипе, а не Эдипа в Колоне на линии его бегства, ставшего незаметным, подобного великой ожившей тайне. Самый большой секрет – это когда скрывать больше нечего, но вас уже никому не достать. Всюду секрет, и сказать нечего. С тех пор как было изобретено «означаемое», легче не стало.
Теперь не мы интерпретируем язык, а он сам интерпретирует и нас, и себя тоже. Страсть к истолкованию и означивание – это две болезни земли, союз деспота и священника. Означаемое – это всегда маленький секрет, так и не переставший вращаться вокруг отца- матери. Мы сами себя шантажируем, мы нагоняем на себя таинственность, скрытность, и всем своим видом заявляем:
«поглядите, какая тайна меня придавила». Булавка в плоти.
Маленький секрет обычно ведет грустной, нарциссической и праведной мастурбации: такова сущность фантазма!..
«Мир фантазмов – мир прошлого», театр злопамятства и вины. Сегодня многих можно увидеть идущими и кричащими: да здравствует
6
кастрация, ибо в ней Исток и Конец желаний! То, что посередине, забывают вообще. Постоянно выводятся новые породы священников для грязных секретиков, не имеющих другой цели кроме как добиться признания, и засунуть нас назад в дыру почернее, да воздвигнуть перед нами стену повыше.
Твой секрет всегда различим на твоем лице и в твоих глазах.
Потеряй лицо. Научись любить не помня, без фантазмов и интерпретаций, не ставя точки на карту. Пусть остаются лишь потоки, способные высыхать, покрываться льдом или выходить из берегов, сливаться в один или расходиться в разные стороны. Мужчина и женщина подобны потокам. В любовном акте есть все возможные становления, все полы, энное количество полов, сведенное к одному или двум, и они не имеют никакого отношения к кастрации. На линиях ускользания может быть лишь одно: опыт-жизнь. Мы ничего не знаем заранее, потому что будущего у нас не больше, чем прошлого. «Вот я какой» – с этим покончено. Отныне больше нет фантазмов, остаются лишь жизненные программы, подлежащие правке по мере их образования, предаваемые по мере их исчерпания, как берега, плывущие мимо, как каналы, выстраивающиеся один за другим, чтобы пропустить поток. Остаются лишь экспедиции, в ходе которых на западе обнаруживается то, что ожидалось на востоке, перевернутые органы. Каждая линия, на которой кто-то разошелся вволю, есть линия целомудрия, то есть нечто обратное усердной, пунктуальной, скованной сальности французских писателей. Больше нет бесконечной череды грязноватых интерпретаций, остались лишь законченные экспериментальные процессы, протоколы опытов. (…)
Сила книг Кастанеды – в его плановых экспериментах с наркотиками, потому что интерпретации никогда на попадают в точку и пресловутое означаемое аннулируется. Нет, собака, которую я видел и с которой бежал под воздействием наркотика, – это не моя сучья мать... Это такой процесс становления-зверем, который ничего не означает кроме самого этого становления, заставляя следовать ему и меня. К этому становлению присоединяются другие становления, молекулярные, при которых частицы воздуха, звука, воды схватываются в то самое время, когда их поток соединяется с моим.
Целый мир микро-ощущений ведет нас к невоспринимаемому.
Экспериментируйте, – и никогда не интерпретируйте. Програмируйте,
– и никаких фантазмов. (…)
Большим заблужденим, главной ошибкой было бы полагать, будто смысл линии ускользания – в том, чтобы убегать от жизни; что это бегство в воображаемое или в искусство. Как раз наоборот, бежать
7

– это продуцировать реальность, творить жизнь, находить оружие…
Французская литература часто оказывается самой бесстыдной похвалой неврозу. Произведение только выиграет, если в нем про- скользнет небольшой намек, небольшой секрет из жизни, и наоборот.
Послушать только, как известные критики говорят о сексуальных неудачах Клейста, об импотенции Лоуренса, о ребячестве Кафки или о девочках Кэрролла. Это просто отвратительно. И всегда с самыми лучшими намерениями: чем отвратительней представить жизнь, тем величественней покажется нам творчество. Тут уж точно не уловить жизненной силы, сквозящей в произведении. Она уже заведомо раздавлена. Это то же злопамятство, та же склонность к кастрации, что вдохновила великое Означающее, понимаемое как конечная цель произведения, и маленькое Означаемое, как воображение, как фантазм, как выход, предлагаемый жизни. (…) Ненависть, желание быть любимым, но поразительная неспособность любить и любоваться. На самом же деле, письмо существует не ради письма именно потому, что жизнь – это не личное дело каждого. Или, вернее, цель письма – в том, чтобы возвысить жизнь до состояния безличной силы. Оно таким образом отказывалось бы от всякой территории, от всякой цели в себе. (…) Это становление-равниной или, как у Мил- лера, становление-травой, – то, что он называет своим становлением- китайцем… Пишешь только по любви, всякое письмо – это любовное послание: литература как равная реальности. Умирать нужно только из-за любви, а не трагической смертью. И писать нужно только из-за смерти, или перестать писать из-за любви, или продолжать писать – и то и другое… Письмо дает возможность возвышать жизнь над рамками личного, вместо того чтобы считать ее своим скудным секретом – темой для письма, существующего лишь ради письма.
Увы, беда воображаемого и символического в том, что реальность всегда откладывается на завтра.
8

перейти в каталог файлов
связь с админом