Главная страница

Померанц Г. - Открытость бездне. Москва советский писатель


Скачать 8,95 Mb.
НазваниеМосква советский писатель
АнкорПомеранц Г. - Открытость бездне
Дата03.10.2017
Размер8,95 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаPomerants_G_-_Otkrytost_bezdne.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#32422
страница1 из 41
Каталогid139954321

С этим файлом связано 76 файл(ов). Среди них: Sannikov_V_Z_-_Russkiy_yazyk_v_sisteme_yazykovoy_igry_pdf.pdf, Хорни К. - Невроз и развитие личности. doc.doc, Beme_Ya_-_Avrora_ili_Utrennyaya_zarya_v_voskhozhdenii_pdf.pdf, Pomerants_G_-_Otkrytost_bezdne.pdf, Brenn_E_-_Zastav_svoy_mozg_rabotat_pdf.pdf, Vezhbitskaya_A_-_Semanticheskie_universalii_i_opisanie_yazykov_p, Khorni_K_-_Nashi_vnutrennie_konflikty_Teoria_konstuktivnogo_nevr и ещё 66 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41
Г. ПОМЕРАНЦ
ОТКРЫТОСТЬ
БЕЗДНЕ
ВСТРЕЧИ С ДОСТОЕВСКИМ
Посвящается моей жене Зинаиде Миркиной
МОСКВА СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ
1990

ББК 83 ЗР7 П Творчество Достоевского постигается в свете его исповедания веры Если бы как-нибудь оказалось. что Христос вне истины и истина вне Христа, то я предпочел бы остаться с Христом вне истины (вне любой философской и религиозной идеи, вне любого мировоззрения. Автор исследует, как этот внутренний свет пробивается сквозь точки безумия героя Достоевского, в колебаниях между идеалом Мадонны и идеалом содомскими пытается понять внутренний строй единого ненаписанного романа (Жития великого грешника, отражением которого были пять написанных великих романов, начиная с Преступления и наказания. Полемические гиперболы Достоевского связываются со становлением его стиля. Прослеживается, как вспышки ксено фобии снимаются в порывах к всемирной отзывчивости, к планете без ненависти (Сон смешного человека»).
Х удож ник Валерий Л ок шин П --------------------------- 465—90 083(02)—90
ISBN 5_265__01527__2
© Издательство Советский писатель , 1990
ВСТРЕЧИ С ДОСТОЕВСКИМ
Достоевский — мой спутник в течение полувека. Я прочел его, том за томом, на третьем курсе и сразу, на всю жизнь, был захвачен.
Шел двойной процесс Достоевский объяснял мне меня самого — и я в себе заново постигал его pro и contra и пытался пройти сквозь них по-своему и, по-своему сводя концы с концами, как-то понимал Достоевского. Я был сыном случайного семейства. Меня обуревали двойные мысли. Я начинал с ситуации беспочвенности, оторванности от корней, и искал тверди — хотя и не так, как почвенники моя беспочвенность была прежде всего метафизической. Идея, которая ушибла меня, была идеей бесконечности. Всякое число, деленное на бесконечность, есть нуль От этой простой математической операции почва обрушивалась у меня под ногами и я летел в бездну.
Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы...
Этим мучился и Левин, и герой Записок сумасшедшего Толстого, пережившего арзамасский страх. Об этом идет разговор Мышкина с Рогожиным у Снятия с креста об этом — и исповедь Ипполита...
Впоследствии я прочел у Гегеля, что истинная бесконечность замкнута вкруг и отличается от дурной бесконечности ньютоновского пространства, а потом изучал
дзэнские парадоксы, коаны, созерцание которых освобождает от метафизического страха. Нов году я знал только, что у Маркса и Ленина ничего о моей проблеме нет Следовательно, проблема человечеством не решена, и надо решать ее самому. Я сосредоточился и месяца три созерцал один самодельный парадокс Если бесконечность есть, то меня нет а если я есмь, то бесконечности нет. Шли лекции а я сидели ворочал в сознании свой коан (интеллектуальному анализу он не поддавался. Можно было только глубже и глубже вглядываться. Шли комсомольские собрания с тогдашними делами о притуплении и потере политической
бдительности я думало своем. В конце концов дома придя с занятий, я как-то увидел, как абажур распредме-
тился, исчез (если воистину все единичное — нуль, то и абажур нуль, а вскоре пришли и два решения проблемы на которых я не останавливаюсь (главным было психическое состояние, преодоление страха бездны. Слова могли прийти в голову другие, реальным было чувство).
Вскоре я прочел Бесов. Можно представить а б е , как меня поразила встреча с Кирилловым. Мы были братья по любви к своей Настасье Филипповне, к вечности, и по наивности своих попыток прикоснуться к вечности Хотя я не понимали до сих пор не совсем понимаю, зачем от такой еретической любви стреляться Разве всякая ересь непременно ведет к гибели По крайней мере у меня еретические то есть наивно прямолинейные) подступы к вечности были всегда только первой ступенькой, с которой я постепенно переходил на вторую и т. п. То есть решительно никакой пропасти между ересью и догмой я в своем опыте не находила у Достоевского здесь всегда разрыв, пропасть, и герой в нее проваливается. Достоевский боится бездны. Но никто так не закруживал в бездне, как Достоевский, так не бросал вплотную к последним вопросам, не извлекал из моих лопаток крылья. У Тютчева — отдельные стихи, у Толстого — несколько страница у Достоевского — весь роман и один роман за другим.

Я понимаю людей, которые не могут выдержать этого напряжения, которых приводят в ужас темные двойники идущие следом за Мышкиным, за Алешей. Они есть, эти двойники, и Достоевский вынимал их из собственной души ужасавшей его своей «широкостью». Но они меня не пугали. Роман провоцировал идти в глубину, втягивал в созерцание бездны, а там я находил что-то свое и мои статьи и эссе и доклады о Достоевском — одновременно мои собственные опыты, попытки взглянуть на сегодняшний день сквозь Достоевского. Большая часть текстов, вошедших в книгу подобие личной встречи с Достоевским (отсюда и название книш). Я думаю, что открытое признание субъективности — один из лучших путей к объективной
истине.
Несколько лет тому назад я попытался дать нечто вроде резюме своих встреч. Вышел достаточно связный текст, около 60 страниц машинописи. Но что-то в нем было потеряно неповторимое состояние, в котором писался именно тот или иной отклик. Мне кажется, встреча личности
с личностью больше дает читателю, ищущему собственной встречи с Достоевским, чем внешняя научная строгость Во всякой логичной концепции Достоевского или другого гения гений этот несколько теряется. В гении непременно есть восстание против системы. И есть своя ценность в попытке подойти к творческой личности несколько раз с разных точек зрения, не сглаживая различий (в оценке
Ставрогина или Кириллова, например).
Первая моя встреча с Достоевским была взрывом восторга. Восторга мысли, выпущенной из клетки готовых обязательных решений в воздух открытых вопросов. Восторгаться Достоевским тогда (в 1939 году) было не принято а настаивать на преимуществах открытого вопроса — прямой политической ошибкой. Руководитель
семинара,
Н. А. Глаголев, пытался удержать меня от прыжка в пропасть, ссылаясь на Щедрина, Горького, Ленина. Я (в том же восторге) объяснил, что Щедрин, Горький и Ленин, по разным историческим причинам, видели только темные стороны Достоевского и не заметили его света. Уравновешивая негативные цитаты, привел позитивную социалистические убеждения не помешали Розе Люксембург любить Досто
евского.
Время было серьезное Николай Александрович решил перестраховаться обсудить мою ересь на кафедре. Заседание состоялось в мае 1939 года под председательством А. М. Еголина. Впоследствии он попадал в некрасивые истории был назначен в Ленинград, проводить в жизнь постановление о Зощенко и Ахматовой; а в е годы попался в качестве одного из постоянных клиентов подпольного публичного дома. Человек он был, впрочем, скорее добродушный утвердил оценку «4» за доклад взглянул сквозь пальцы на то, что с заседания кафедры я вышел, хлопнув дверью а через месяц, принимая экзамен по русской литературе второй половины XIX века, ограничился одним вопросом Почему вам не нравится роман Что делать Он очень скучный Но «Обломова» тоже скучно читать Что вы — воскликнул я в ответ и прочел дифирамб эпическому стилю Гончарова. Александр Михайлович послушал меня минуты три, взял зачетку и поставил оценку
«5». В нем не было никакой мстительности. Просто рычаг В мае 1939 года господствовала усталость от казней, Берия демонстрировал либерализм, и меня очень мягко, либерально отстранили от аспирантуры. Ноне забыли скандала. Десять лет спустя следователь, старший лейтенант Стратоно-

вич, добивался от меня признания, что давняя курсовая работа была не только антимарксистской, а прямо антисоветской. Еще десять лет спустя редактор Вопросов литературы увидев мою фамилию, приказал выбросить уже набранною рецензию на две фрейдистские книжки о Гоголе. Пришлось бросить попытки печататься в журнале и уйти в востоковедение.
Текст, вызвавший скандал, уцелел. Я привожу несколько выдержек в Открытости бездне. Развернутое сравнение Достоевского с Толстым было повторено в Направлении Достоевского и Толстого, поэтому возвращаться к первоначальному наброску не имело смысла.
«Направление Достоевского и Толстого — рудимент моей диссертации, почти законченной в 1946 году, потом заброшенной и наконец, в 1950 году, сожженной как документ, не относящийся к делу. Как только представилась возможность, в 1954 году, я восстановил по памяти самое интересное. В том числе — заметки об ускоренном развитии европеизированных литератур. Некоторые аналогичные идеи были высказаны Г. Д. Гачевым, занимавшимся историей болгарской литературы. Думаю все же, что Направление Достоевского и Толстого сохраняет свою ценность1.
Занимаясь востоковедением, я время от времени находил повод вернуться к России. Ив конце концов попытался подойти к символу веры Достоевского как к дзэнскому
коану, то есть использованию заведомо абсурдной формулы в качестве объекта медитации. Нина какую научную аудиторию я не рассчитывал, писал совершенно свободно в том жанре опыта, эссе, к которому меня всю жизнь тянуло. В 1939 году, вовремя разноса на кафедре, я услышал, что перепеваю декадентов. Прочитав после этого
Шестова, Розанова, Мережковского (впоследствии Бердя
ева и Булгакова), я убедился, что у нас действительно много общего. Ноне из-за перепева (я их раньше не читала потому, что все мы вышли из Достоевского, как натуральная школа из Шинели. Вместе стем знакомство с Востоком придает моим текстам некоторый налет, чуждый русской философской традиции Ср. также мою статью Некоторые особенности литературного процесса на Востоке в сб. Литература и культура Китая. Мс У меня свой Достоевский (как свой Пушкин Цветаевой). Моим его делает острое чувство бездны. У Пушкина и Толстого твердь, с отдельными провалами в бездну. У Тют

чева провал за провалом — и вера в спасение. У Достоевского кружение в бездне, парение, которое само по себе становится опорой. Но все четыре на порядок ближе, чем Турге
нев, Гончаров, Щедрин, Чехов, которые бездны не замечают или отшатываются от нее. Или чем Кафка, у которого одно падение, «пропад», как сказала бы Цветаева,— состояние вверх тормашками, освещенное кошмарно ярким светом
разума.
А Гоголь — совершенно немой. Мне до задыхания тесно в его мире. В те же годы, когда открылся мне Достоевский я пробовал перечитать Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем — и не смог С третьей страницы охватил метафизический ужас тесноты Бездны я не боюсь, а теснота невыносима. Не смерть пугает а пошлость, жизнь без мысли о смерти и вечности, смерть ' заживо — в жующем и храпящем теле. Умом понимаю что Гоголь великий художник, но для меня жестокий талант. Жестокий, потому что заставляет жить в чуждом для меня мире. И через это я понимаю людей, для которых жесток Достоевский. Чем больше талант, втягивающий в свой мир, тем сильнее его жестокость, если его мир для тебя ссылка. Мир Гоголя для меня ссылка мир Достоевского — освобождение.

Я говорю, конечно, о мире, который создал поздний Достоевский. Молодого Достоевского, автора Бедных людей я по-человечески больше люблю но все, что он написал кажется мне только пробой пера. И наоборот почти все что написал поздний Достоевский, я готов читать и перечитывать, хотя решительно не могу сказать, люблю ли я этого человека. Он рассыпается для меня на своих героев он настолько воплотился в них, что его самого почти что не осталось. Сравнительно с миром, созданным Достоевским собственно Достоевский, как частное лицо, как «благонаме
ренно-честное сознание, выразившее себя в письмах или в Дневнике, выглядит тенью самого себя. Биография кончается Записками из подполья. И с них же начинается вечное время романов — время, вращающееся в кругу, в каждом новом романе еще раз повторяя прорастание Гегель — о позиции Дидро в диалоге с племянником Рамо. Об этом есть целый параграф в Феноменологии духа
зерна диалог молчаливого Христа с истиной, с Расколь
никовым, с Ипполитом, со Ставрогиным и Версиловым, с Иваном Карамазовым и Великим инквизитором.
Понимаю ли я эти романы Знаю только, что вглядываюсь в них, выпутываю из переплетения ассоциаций одну две нити, помещаю их под лампу разума и создаю текст в котором все ясно. Но это не роман, это только одна-две из многих нитей, составляющих ткань. И сколько бы мы ни выдернули нитей, целое остается на порядок глубже. И я бы не хотел, чтобы читатель увлекся моими объяснениями больше, чем самим Достоевским (такие случаи были).

Как прост сравнительно с этим молодой Достоевский Юноша с пламенным воображением, страстно читавший
Шиллера и Шекспира, не мог не подать в отставку через год с лишним после окончания Инженерного училища — и не попасть в подполье, в призрачное существование героя Белых ночей и антигероя «Записок»...1

Весной 1845 года бедствующий литератор просит своего друга Григоровича передать Некрасоьу, в Петербургский сборник, первую, со страстью и слезами написанную повесть. Некрасов с Григоровичем не могут оторваться от нее ив четыре часа утра приходят обнять Достоевского Только в конце жизни, прочитав Пушкинскую речь, Достоевский испытал подобный триумф. Немудрено, что у него голова закружилась. А между тем сразу пошли неудачи В Двойнике бросились в глаза заимствования. Их там не больше, чем в Бедных людях. Нов первой повести Достоевский, полемизируя с Гоголем, создал захватывающее новое целое, а Двойник не захватили потому все заметили фрагменты гоголевских построек. Отзыв Белинского был сдержанно снисходительный. Нарастающее разочарование великого критика прорвалось в несправедливо резкой оценке Господина Прохарчина». За кулисами начались насмешки. В «Неточке Незвановой» прорывается жалоба Достоевского Они не ободрят, не утешат тебя, твои будущие товарищи они не укажут тебе на то, что в тебе хорошо и истинно, но со злобной радостью будут поднимать каждую ошибку твою. Ты же заносчив, ты часто некстати горд и можешь оскорбить самолюбивую ничтожность, итог Термин антигерой появляется именно в Записках из подполья, ч. 2, гл. 10 (ПСС., т. 5, с. 178). Здесь и далее цитаты приводятся по изданию Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в 30 т. М, Наука, 1972—
1988. Ссылки на письма, дневники и документы приводятся в тексте сука занием тома и страницы
да беда — ты будешь один, а их много они тебя истерзают
булавками».
Панаев, Некрасов, Тургенев не переставали смеяться над неудавшимся гением:
Рыцарь горестной фигуры,
Достоевский, милый пыщ!
На носу литературы
Рдеешь ты, как новый прыщ...
С этих лет идет ненависть Достоевского к Тургеневу и ко всему тургеневскому — барски либеральному, хорошо воспитанному, умеющему держаться, легкому на насмешливое слово. Эта ненависть прошла через всю жизнь — хотя осознавалась по-разному. Достоевский всегда был человеком крайностей. Его всегда отталкивала умеренность. Нов годах он противопоставлял Тургеневу революционный радикализма впоследствии — православие (и упрекал Тургенева в потворстве бесам).
Разрыв с кругом Современника были политическими литературным. Рассказ Хозяйка, напечатанный в Отечественных записках Краевского (1847),— неудачная попытка обновить романтизм. Достоевский писал под влиянием подлинного метафизического ужаса, пережитого в
1846 году, вовремя болезни, до которой его довела травля а вышло подражание Гоголю. Только через год сложилась неповторимо личная новая интонация и возник бессмертный образ мечтателя Белых ночей (Молодой писатель остался одинокими осмеянным, но тем пламеннее становились его мечты. Именно в подполье высиживаются птенцы Утопии. В 1849 году, посаженный в крепость по делу петрашевцев, Достоевский пишет рассказ Маленький герой едва лине ради одной филиппики против положительных, трезвых, реалистически мыслящих людей, заплевавших романтические порывы:
«Особенно же запасаются они своими фразами на изъявление своей глубочайшей симпатии к человечеству, на определение, что такое самая правильная и оправданная рассудком филантропия и, наконец, чтоб безостановочно карать романтизм, то есть зачастую все прекрасное и истинное, каждый атом которого дороже всей их слизняковой породы. Но грубо не узнают они истины в уклоненной переходной и неготовой форме и отталкивают все, что еще не поспело, не устоялось и бродит...»

Есть достоверные свидетельства, что кружок, к которому
принадлежал Достоевский, стоял за освобождение крестьян любой ценой, хотя бы вооруженным восстанием. В руки властей попала Солдатская беседа поручика Григорьева попытка пропаганды в армии. После восьми месяцев заключения в одиночных камерах Петропавловской крепости за это время Григорьев и еще один подсудимый сошли сума) был оглашен приговор:
«...отставного инженер-поручика Достоевского, зане донесение о распространении преступного о религии и правительстве письма литератора Белинского и злоумышленного сочинения поручика Григорьева,— лишить. чинов всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием (т. 18, с. Вынося приговор, генерал-аудиториат ходатайствовал перед императором о смягчении приговора (для Достоевского — до 8 лет каторги Николай I наложил резолюцию Четыре года и потом рядовым, но одновременно велел чтобы условный приговор к расстрелу был театрально разыгран, со всеми подробностями, которые несколько раз уточнял (словно царь угадывал, что э^и минуты обретут бессмертие в рассказе Мышкина Епакчиным).
С этой минуты начался настоящий Достоевский Но источники обрываются что-то огромное, происходившее на каторге, нельзя проследить ни по свидетельствам това-
рищей-каторжан, ни по Запискам из Мертвого дома. Внутренний мир Достоевского в Записках наглухо закрыт. Он слегка приоткрылся только в письме Наталье Фонвизиной. По дороге на каторгу она дала Достоевскому Евангелие И едва выйдя на свободу, в двадцатых числах февраля
1854 года, он пишет:
«...я сложил в себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не только нет, нос ревнивою любовью говорю себе, что и не может быть. Мало того, если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной т. 28, кн. 1, с. 176).
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   41

перейти в каталог файлов
связь с админом