Главная страница

1975. ППГ-2266 (Записки полевого хирурга). Ппг-2266 (Записки полевого хирурга) Глава первая. Начало


Скачать 0,69 Mb.
НазваниеПпг-2266 (Записки полевого хирурга) Глава первая. Начало
Анкор1975. ППГ-2266 (Записки полевого хирурга).pdf
Дата15.11.2016
Размер0,69 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файла1975_PPG-2266_Zapiski_polevogo_khirurga.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#5087
страница1 из 10
Каталогratchet03

С этим файлом связано 25 файл(ов). Среди них: Lechenie_ostrykh_kishechnykh_infektsiy.pdf, Infektsionnye_bolezni_natsionalnoe_rukovodstvo_P.djvu, Pervichnaya_reanimatsia_novorozhdennykh.pdf, Pediatria_Izbrannye_Lekcii_Samsygina_2009.pdf, 25_06_14.docx, Atlas_gistologii_i_embriologii_Almazov_Sutulo.pdf, Box.pdf, Sinyachenko-_Propedev_vnutren_bolezney.pdf, Propedevtika_vnutrennih_bolezney.pdf и ещё 15 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

ППГ-2266
(Записки полевого хирурга)
Глава первая. НАЧАЛО.
Через темные сени я вхожу в большую комнату, совсем пустую. Жалкая мебель, комод с фотографиями, над ним на стене рупор. Конец фразы диктора:

...Молотов...
И дальше — речь: «Граждане и гражданки Советского Союза. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы...»
Война... Война!
Все сразу изменилось. Вспомнилось: в старой кинопередвижке остановилась пленка.
Пат и Паташон в молчании застыли на экране в нелепых позах. Потом с краю вдруг поползло грязно-розовое пятно, пожирая пространство и героев. Секунды тишины — и крик:
«Пожар!»
И нет уже фильма, смешных героев, мыслей, пожатий рук, теплоты плеча в полумраке... Паника. Мысль: «Спокойно! Не потерять лица». Да. Не потерять.
Я пришел в этот дом, чтобы навести справки о своих сводных братьях. Отец бросил нас с мамой и сестрой, женился 10 лет назад, И умер, оставив двух мальчиков. Обиды забылись, осталось любопытство: «Какие они, эти ребята? Может помочь им?» Долго собирался — и так неудачно.
Тихо в городе: Домики дремлют под липами. По деревянным тротуарам изредка простучат каблуки девчонки. Иногда из окон слышится радио- музыка... «Была ли речь-то?»
Была.
Обманчивая тишина. Те, кто слышал речь, уже горько думают. Но не все еще и знают.
Мысли по инерции еще бегут по старым дорожкам, но натыкаются на острое. О больных...
Вчера прооперировал старика с ущемленной грыжей. Поздний случай, с резекцией кишки.
Нужно пойти посмотреть. Возможен перитонит. «Хирургии теперь будет — сколько угодно!»
Вчера был трудный вечер. Хорошо быть молодым, холостым, сильным... Год назад я разошелся с Алей. Спокойно разошлись, по-хорошему. Прожили шесть лет. Любовь была какая! А потом прошла. Детей не было...
Еще — наука. Хороший был год — сбежал от рутины и скуки аспирантуры, теперь думал, о чем хотел. Теория регулирования жизненных функций. Регулирующие системы организма. Регулирование клетки. Теория психики. Сложные схемы поведения... Понять, хочу понять, чтобы вмешаться. Для этого — математика, физика. Я — инженер и врач, мне доступно. «Теперь придется все бросить... Некогда будет думать». Да и бросать-то нечего.
Багаж маловат. За год аспирантуры сменил три кафедры и, наконец, сбежал. Никаких научных работ и конкретных тем. Только тетрадочки с «теориями». Смешно...
Пошел в больницу. За полчаса город уже изменился. Суета, тревога. Женщины спешат с кошелками, У магазинов — очереди. Мужчин не видно. Наверное, дома, последние часы.
«Явиться через два часа после объявления всеобщей мобилизации по адресу...» По радио все еще музыка. Но вот-вот местный диктор объявит: — Приказ...
Наша межрайонная больница построена на окраине. В вестибюле много посетителей.
Обычно в воскресенье здесь довольно приятно. Выздоравливающие выходят к родственникам, радостно улыбаются, что-то говорят и тут же на скамейках закусывают. Или выходят в садик. Сегодня только плачут.
Девушка-санитарка дает мне халат и сообщает: «Борис Дмитриевич наверху».
Вот он сидит в коридоре за столом и пишет. Сухой, высокий старик, седина ежиком.
Б.Д. Стасов, племянник Владимира Васильевича Стасова. Человек отличный, доктор
хороший, а хирург — средний. Я так считаю и только чуточку сомневаюсь — могу ли судить? (Стаж у него — лет сорок, у тебя — неполных два). Немножко поговорили о войне, о больных, и меня вызвали в военкомат.
У военкомата, на углу Советской и Энгельса, оживленно. Толпится разный народ, мужчины военные и в гражданском. Даже стоит легковая машина. Их в нашем городе всего три штуки. Часовой. Свежий приказ на двери. Чернеют слова: «Всеобщая мобилизация».
Майор распорядился:

Пойдете во вторую школу на призывной пункт хирургом в комиссию. Сейчас.
2- я школа новая, четырехэтажная — украшение Череповца. Пока здесь относительно тихо. Врачи уже в сборе. Я знаю их всех: терапевт, глазник, отоларинголог, невропатолог и я
— хирург. Начальник пункта, толстый подполковник, предупредил:

Товарищи врачи, судите строго и ответственно. Я знаю ваши штучки — направлять на консультацию, обследования. Этого не нужно. Времени нет. За два дня мы должны отмобилизовать наши контингенты.
Мы рассаживаемся в двух кабинетах. С четырех часов пошли мобилизованные.
Регистратура выдавала нам их карточки или просто военные билеты. Солдат вызывают из коридора по фамилиям, секретарь проверяет, когда проходил медкомиссию. Если давно — посылает к врачам, если недавно — спрашивает:

Здоров? Служить можешь?

Могу.
Штамп — и конец. Принят.
Вот они идут передо мной — защитники Отечества. От 20 до 35. Колхозники из пригородных деревень. Рабочие нашей промышленности — лесопилки, пристаней, леспромхоза, мелкие служащие — их теперь много в районе и городе, сапожники и портные из артелей. Они мне знакомы — по больнице, по прошлым переосвидетельствованиям, просто по улице. Плохо одетые, но не запущенные, в чистых рубахах.
Так уж повелось на Руси: В большинстве- худые. Хмурые. Слов не говорят. Собрались на тяжкую работу. Нужно. Надо идти. Они раздеваются у входа в класс, в загородке из скамеек. Кладут на пол свои холщовые мешки или фанерные чемоданчики, снимают латаные сапоги или матерчатые туфли, брюки и пиджаки из «чертовой кожи», домотканые холщовые порты и подходят к доктору, прикрывая ладонями стыдные места.
Голый человек совсем безоружен. Он даже соврать боится, если, конечно, опыта не имеет.

Ну, так что болит?

Да так, ничего, к погоде плечо грызет, перелом был.
Ему 35 лет, трое ребят и беременная жена. Руки от работы будто покрыты дубовой корой. Он робко говорит свои жалобы, чуть-чуть надеется, что доктор найдет какой-нибудь огрех в его теле и отпустит домой.
Я смотрю на его руку, проверяю силу и объем движений в суставах. Потом слушаю его грудь — без капли жира и с четкой границей коричневого загара на шее. Слушаю больше для порядка, он здоров.

Все у вас хорошо. Нужно служить.

Служить так служить. Как все, так и мы.
Пошел одеваться, будто с облегчением. Молодой парень, с чубом, с улыбкой всеми зубами.

Не, не служил. Порок сердца признавали, отсрочивали. Да я здоров, доктор, здоров!
На лесопильном работаю. На фронт надо, фашистов бить.
Послушал сердце и написал: «Годен к строевой службе».
Попадаются и такие, что симулируют. Наивно, большей частью без особых надежд на успех.
Часам к семи вечера народ пошел густо. Очередь шумела в коридоре. Выпившие попадались все чаще и чаще. Совсем пьяных отсеивали в регистратуре — складывали в один
класс, вповалку, чтобы проспались. Без особых придирок. Тех, кто уже прошел комиссию, собирали в другой класс, а как накопится взвод, строили на дворе и — в запасной полк — или прямо на вокзал.
Из открытых окон видно, как вокруг разрастается целый лагерь. На телегах и на земле сидят бабы, дети и мужики компаниями, беседуют, едят, выпивают. Это из колхозов приехали, кто подальше. Изредка песни слышатся, чаще всего из фильмов. Когда из задних дверей школы выводят очередной взвод, все кругом подхватываются и кидаются к школе: посмотреть своих и провожать — совсем, на войну. Женщины бросаются прямо в ряды, все мешается. Старшины, что отводят новобранцев, кричат охрипшими голосами, оттаскивают особо мешающих.
Взвод отправляется вдоль Советского проспекта... Мужчины держат за руки детей, жены виснут у них на плечах, другие — скромные — идут поодаль. Шум, возгласы, рыдания.
Изредка слышны лозунги:

Смерть фашистам
Потом женщины будут возвращаться домой, одинокие, растерянные — к новой жизни;
Солдатки...
Отец мой пошел на войну в августе 1914 года, когда мне было восемь месяцев. Мама рассказывала, как провожала его из деревни в Череповец, и, наверное, также стояла около пункта и плакала. А потом возвращалась на пароходе в семью своей свекрови, старухи жесткой и жадной...
К двум часам рассвело, и сняли одеяла с окон, но работа остановилась. Людской поток иссяк. Вот и кончился наш первый день войны. А что там, на фронте?
Глава вторая. НА ВОЙНУ.
Сегодня мы едем на фронт! Нужно, нужно ехать, активно действовать, вмешаться, остановить... Просто немыслимо слушать эти сводки с недомолвками. Что значит —
Минское направление? А город Минск? А города до него? Что с ними? Где фронт? Как там?
Почему? Нет покоя от вопросов. Спасибо этому анонимному, умному, эрудированному, опытному ленинградскому хирургу, что не приехал и дал мне шанс. Я — начальник хирургического отделения полевого подвижного госпиталя номер 2266! Это — звучит.
Правда, есть приписка: «На конной тяге» — но это пустяки. Я не боюсь ответственности.
Нет, я все сделаю, как надо. Опыт? Да, очень мал. И двух лет не прошло после института, минус перерыв три месяца — писал дипломный проект в индустриальном. Знаний у меня мало. Но есть Здравый Смысл. Это не очень часто встречается. То есть я просто не сомневаюсь, что справлюсь с этим ППГ.
Начальник неплох. Хаминов, Борис Прокопьевич, Военный врач 3-го ранга. Одна шпала. Физиономия у него внушительная — второй подбородок, но на воротнике лежит жестковато. И животик при высоком росте и осанке тоже кажется жестким. Посмотрим.
Какими тягостными были эти дни... Утром 23-го на призывном пункте я слушал первую сводку: «Противнику удалось занять Кальвотин, Стоянут...»
А вчера утром все изменилось. Вызвали из больницы в военкомат. Дежурный сказал:

Пойдете на улицу Коммунистов, 5. Там формируется полевой госпиталь. Поговорите с начальником.
Пришел, представился:

Я врач Амосов.
Вижу — разочарование. Я молод, худ, невысок. Усадил и начал расспрашивать.
Выглядело, наверное, слабо: кончил в 39-м, восемь месяцев аспирантуры, сменил три кафедры, сбежал, сделав всего несколько грыжесечений и аппендэктомий, потом хирург-ординатор здесь, в Череповце. Делал всю экстренную хирургию. Да десятка три
лапаротомий1. Да, еще резекции кишечника, две резекции желудка. Травму знаю — гипс, вытяжение. Все таки три месяца был в травматологии. Гнойную хирургию — да, знаю. Все знаю! Уверен. Но я говорил скромно. Упомянул о двух дипломах с отличием. Холостой, бездетный. Беспартийный. Сменой на электростанции командовал три года. Хорошо командовал. Начальство и подчиненные уважали.
Глаза у Хаминова карие, навыкате. Большая бородавка на щеке.

Я беру вас начальником хирургического отделения. Не скрою, хотелось бы большего, но нет и негде взять. Должен был из Ленинграда отличный хирург приехать, но нет его. Видимо, перехватили.
Так я попал в ППГ. Хаминов взял и второго нашего ординатора, Лину Николаевну. Не знаю, хорошо это или плохо? Мы ссорились на службе, но понимали все с полуслова.
Работник она хороший — мне для будущей работы очень нужный. Вот если бы не эта дружба! Накладывает все-таки обязательства... Нет, лучше бы она осталась дома! Да, Лизу, знакомого терапевта, тоже взяли. Добрая девушка! Прошел еще день в сборах и прощаниях, и вот уже на вокзале — грузимся, знакомимся. Комиссар Зверев. Политрук Шишкин, начальник АХЧ Тихомиров, начпрод Хрустолев... Все мобилизованные в Белозерске. Оттуда же санитары и лошади. Врачи — хирург Чернов и двое терапевтов, рентгенолог и аптекарша из Ленинградской области. Медсестры — череповецкие. Тамара и Татьяна Ивановна — операционные из нашей больницы, знакомые.
Потом десять дней в воинском эшелоне, в товарных вагонах; на голых нарах. По несколько суток стоим на станциях. Извелись безделием и неизвестностью.
Было много времени для размышлений о хирургии. Перечитал «Топографическую анатомию», вспомнил все, что знал о ранениях...
Война идет, а мы не работаем. Хуже: у нас даже имущества медицинского нет. Где-то еще должны выдать. Все это убивает. Но особенно тягостны сводки.
Речь Сталина слушали на вокзале в Ярославле. Скорбная речь. «Братья и сестры...»
9 июля кто-то наверху, наконец, определил нам место. Быстро провезли через Москву, повернули на Киев и выгрузили на лужке около станции Зикеево, не доезжая Брянска.
Тут же вечером — бомбежка. Паника была страшная, все в соседний лес убежали, только к утру очухались. Итак, мы получили, выражаясь высоким стилем, боевое крещение.
Да, две бомбы, несомненно, были. Пожалуй, можно считать, что «упали в нашем расположении». Раненых и убитых не было, но моральный дух, к сожалению, оказался невысок. Что поделаешь — нестроевые и необстрелянные. Тем более женщины.
Лежу на своем бушлате под кустом и размышляю о вчерашней бомбежке. Я, по честному, не ощутил страха. Нет, я еду на войну не для геройства. На черную работу для
Родины, без фразы. Но попутно — хирургия. Наверное, это единственная военная работа, полезная и для мира.
Прервал меня дневальный из «штаба»:

Товарищ военврач, начальник требует.
Что ему еще там понадобилось? Иду к другим кустам, где, знаю, расположился
Хаминов с интендантами. Вижу рядом с ним незнакомого военного в гимнастерке.

Инспектор санотдела армии, военврач второго ранга такой-то (фамилию не уловил).
И дальше — деловой разговор.

Я привез вам книжечку, очень важную книжечку: «Указания по военно-полевой хирургии». Вот она, получите. В ней изложена наша единая доктрина.
Книжечка невзрачная, без переплета, малоформатная, но толстенькая.

Следующее: назначаетесь ведущим хирургом ППГ. Положение о ведущем хирурге вам, наверное, не известно... Или известно?

Не известно...
1
Лапаратомия — разрез брюшной полости


Ведущим хирургом назначается один из начальников Отделения, если их несколько, и ему предоставляется вся полнота власти в решении хирургических вопросов. Хаминову это не нравится.

Еще — организация. Расстановка хирургических кадров-врачей, сестер, — это тоже дело ведущего.

А что же тогда начальнику остается? Начпродом командовать?

Общее руководство и организация.
Я вежливо молчу.

Вы свободны, товарищ военврач.
Итак, серьезно о военно-полевой хирургии. Какая-то «единая доктрина»...
«Черт-те что! Читать «Указания»? Нет, сначала приведем в порядок то, что известно.
Крымская война — Пирогов. «Севастопольские рассказы». Ранения пулевые и осколочные. Доктора в грязных мундирах второго срока зондировали все раны и обязательно пытались достать пулю. Результаты были ужасные: почти все раненые с повреждением крупных костей умирали от инфекции. Поэтому — первичные ампутации. Но и они не помогали. «Все равно — что так, что этак». Пирогов был в отчаянии. Может, от этого он бросил хирургию в пятьдесят лет и сделался попечителем?
Русско-турецкая кампания, 1878 г. Помню книжки Данилевского «Белый генерал»,
«Шипка». Преимущественно пулевые ранения. Тактика «не трогать» — это реакция на
Крым. И лучше. Но уже были Пастер и Листер, уже антисептика и мирная хирургия обретали надежды...
«На сопках Маньчжурии». Позор России. Записки Вересаева. Борис Дмитриевич рассказывал как очевидец. В сущности — не было хирургии. Только вынужденные операции
— ранения сосудов, отрыв конечностей. Уже была асептика, но никакой системы-эвакуация во чтобы то ни стало. Всех подряд и вместе. «Дренаж».
Германская 1914-го. Прогнившая система не могла организовать и хирургии. Почти то же, что и в японскую, — эвакуация прежде всего, на передовых пунктах — только гной: флегмоны, артриты, плевриты... О животе говорить не приходится — по-прежнему выживают лишь счастливчики.
Между тем на Западе, особенно у французов, было не так. Начали с того же: «Не трогать». Быстро убедились — катастрофа! Масса осколочных ранений, загрязнение окопной землей — пошла газовая гангрена 2. Но уже были работы Фридриха по хирургической стерилизации ран иссечением, как опухоли. И французы первые перестроились — ввели
«профилактическую хирургию». Иссекать раны в первые шесть часов после ранения.
Оперировать на передовых пунктах всех раненых со сколько нибудь значительными ранениями! Иссечения ран. Лапаротомии. Операции на черепе. Они добились результатов.
В гражданскую войну тоже не было настоящей хирургии, да и быть не могло. Врачи, впрочем, честно работали. Но где же думать об операциях, когда фронт меняется каждый день, и дай бог успеть увести ходячих раненых. Да и нечем было оперировать — туго было с бинтами и медикаментами...
Вот такие-то дела были у нас в военной хирургии. Ни опыта, ни традиций, умели только возить раненых на сандвуколках, на поездах, а чаще — на крестьянских телегах.
«Терпеливый русский народ...»
Впрочем, нет, история нашей хирургии не кончалась на гражданской войне. Тогда она только началась. Отличные организаторы появились. Они создали санитарную службу
Красной Армии. В последние годы довелось ее опробовать: Хасан, Халхин-Гол, Финляндия.
Бурденко — главный хирург. Надо думать, в деле, проверили военную советскую хирургию. Оттуда, наверное, и эти «Указания». Как жаль, что я не интересовался и не читал.
2
Газовая гангрена, газовая флегмона — быстро распространяющееся, вплоть до смертельного исхода, воспаление тканей в окружности раны, вызываемое анаэробными бактериями.

В институте так скучно преподавали: БМП, ППМ, ДМП, ДГ3, а ППГ что-то и не помню — был ли он в схемах?
Займемся вплотную «Указаниями». С сознанием всей полноты ответственности.
(Все-таки это здорово звучит — ведущий хирург!)

Эй-й, товарищи! Грузиться!
Оказывается переезжаем. — «Передислокация». Этот военврач дал указания перебазироваться (тоже новое слово) в пустующую сельскохозяйственную школу, что в лесу с другой стороны станции Зикеево.
Школа оказалась подходящей. Несколько одноэтажных домов, сараи, навесы, кругом лес. Тут бы и раненых принимать можно. («Провалюсь с треском!»)
Разместили нас, как в вагонах: командиров, женщин. И отдельно — «рядовой состав».
Я забрался за дом, на бревна, и изучаю «Указания». Сказали: завтра будем проводить учения.
Очень интересное понятие «Единая доктрина военно-полевой хирургии». Это значит: все хирурги на всех фронтах должны лечить раненых одинаково, по этим самым
«Указаниям». И тут регламентация... Значит, никакой творческой инициативы? «Делайте, как я»?
Нет. Дальше читаю разумное объяснение. Оказывается, регламентация нужна потому, что в большую войну хирургией занимаются, в основном, не хирурги, знаний у них нет, и от инициативы — одни потери. Может быть.
Содержание этой самой доктрины. Военно-полевая хирургия — это сочетание четырех видов деятельности. Эвакуация — по назначению — в то самое санитарное учреждение, в котором данному раненому будет оказана положенная ему помощь. Госпитализация
- задерживание для лечения — от вида ранения, состояния раненого, оказанной помощи и от обстановки на фронте!
Хирургическая помощь — профилактическая хирургия. Самое важное — убрать пищу для микробов: размозженные осколком или пулей ткани. Здоровые клетки микробов не боятся, за исключением особо «ядовитых». К таким относятся возбудители газовой флегмоны или гангрены, так называемые анаэробы 4 анаэробы — микроорганизмы, развивающиеся без доступа кислорода. Раз дело не в микробах, то можно и после шести часов обрабатывать — все равно будет польза. Можно и не иссекать, а только рассекать рану. И что самое главное — нельзя ее зашивать! Ни в коем случае. Это подчеркнуто в
«Указаниях» несколько раз. Практика войны показала: в медсанбате иссекут рану, зашьют, эвакуируют, а пока раненый придет в госпиталь, где перевязка, — уже газовая, уже ампутировать нужно. А то и поздно...
О переломах ничего нового для себя не нашел. Иммобилизация5 — шины, гипсовые лонгеты, мостовидные гипсовые повязки. Показаны те же уродливые конструкции, что были в наших учебниках. Вот только в натуре я многих военных шин не видел. Особенно самую важную — шину Дитерйхса6.
О ранениях живота — тоже ничего нового. Лечить, как и в мирное время. Сумею.
3
БМП — батальонный пункт медпомощи, ППМ — полковой пункт медпомощи. ДМП — дивизионный пункт медпомощи, ДГ — дивизионный госпиталь. ГЛР — госпиталь для легкораненых.
4
Анаэробы — микроорганизмы, развивающиеся без доступа кислорода.
5
Иммобилизация — обеспечение неподвижности раненой конечности с помощью различных шин или гипса.
6
Шина Дитерйхса — транспортная шина для иммобилизации переломов бедра и крупных суставов, состоящая из двух деревянных планок, одна из которых идет от подмышки до стопы.

Только оперировать нужно в первые шесть часов. Как их так быстро доставить, если армия отступает? Но не будет же отступать вечно... Череп должны оперировать нейрохирурги в спецгоспитале. Бурденко это разделал хорошо — его главная специальность.
Грудь — туманно. Главное новое — отсасывать гемоторакс7. А насчет операций — осторожно. Только грудную стенку. Да, еще ушивать пневмоторакс8. И то-до кожи! Не знаю как. Однако основа всего — это сортировка. Впечатление, что раненых нужно все время сортировать. На эвакуацию, на госпитализацию, на перевязку, на операцию. Всюду- 1-я и 2-я очереди. Все в зависимости от общего состояния, от ранения, сроков поступления, загрузки
МСБ или госпиталя. И — превыше всего — от «санитарно-тактической обстановки».
После этого был еще один переезд — в г. Жиздру, где мы получили медицинское имущество и развернулись в летнем пионерском лагере. Раненых не было, но хорошо прорепетировали и подучились: повязки, шины накладывали, «Указания» прорабатывали. А где-то шла большая война — грустные сводки, бомбардировки Москвы...
* * *
4 августа мы вплотную подходим к фронту. Вечереет. Впереди нас то ли туча, то ли сплошной густой дым — мрачно. Непрерывный гул артиллерийской стрельбы. Уже целые сутки мы его слышим. ППГ-2266 шагает на запад, «4-го августа к 18.00 развернуться в районе г. Рославль и принять раненых от МСБ». Этот приказ лежит в кармане у начальника.
Обоз, двадцать две пароконные подводы, уже двигается на Жиздры шестой день.
Спешим, боимся опоздать — осталось несколько часов до срока.
Штабная подвода впереди, рядом с нею шагает Хаминов в крагах. Я знаю, что у него расширение вен и он страдает, но впереди стрельба, -- и он должен идти первым. Комиссар сегодня сзади подстегивает, чтобы не растягивались, не отставали. Кони шагают споро, хотя позади-180 км за шесть дней, и телеги нагружены тяжело...
Мы идем пешком. Лишь несколько женщин, которые стерли ноги, стыдливо примостились на повозках. У некоторых туфли порвались, идут босиком — маленьких сапог так и не получили.
Моя база — телега операционной. Здесь же приписаны Лина, Лиза, Татьяна, Тамара,
Зоя. Хороший народ в нашей компании. Побаиваются канонады, разумеется, но сомнений в правильности приказа не высказывают.
Я тоже думаю, что все правильно. Стреляют? Так это же война. Всю дорогу мы едем проселками: избегаем бомбежек и чтобы машины нам не мешали... Правда, кони уже привыкли и не шарахаются в сторону, как вначале. В глуши перелесков мы не чувствовали войны, пока не услышали стрельбу... Даже сводок не знаем, радио у нас нет.
Уже привыкли к походу. Спим на земле — с вечера валимся, как подкошенные, а ночью просыпаемся от холода — чертовски холодные ночи на Смоленщине. Но шинель хороша! И теплые портянки тоже пригодились — на ночь я разуваюсь и ноги в них завертываю. Пилотку тоже не снимаю — уши мерзнут.
В Жиздре кипятильник приобрели, поэтому кипяток есть два раза в день, а вечером — еще суп, если сон не сморит, пока Чеплюк варит, прислушиваясь к ночному небу, не летят ли там самолеты. Еда хорошая, только нерегулярная. Но сейчас не до желудка и не до ног.
Впереди дым, стрельба явно усиливается. Ропот:

Куда он нас ведет? Сусанин нашелся!
7
Гемоторакс — накопление крови в полости плевры — между легким и грудной стенкой — в результате ранения легкого.
8
Пневмоторакс — скопление в полости плевры воздуха, выходящего из поврежденного легкого и сдавливающего его.


Неужто не видит? Прямо в пекло!

Где эти начальники, что встретить нас должны?

Они давно сами смылись!..
Солдаты стали попадаться часто — в каждой деревеньке кто-нибудь есть. Не только обозы, но пушки и машины со снарядами. Раненых, однако, не встречали... Начальник послал собирать информацию. Сведения противоречивые.

Бои в Рославле.

Наши оборону держат километров .десять западнее Рославля.

Немцы прорвались — прут, страшное дело!

Не видите, что ли? Горит Рославль!
Восемь вечера. Мы уже опаздываем. Начинает смеркаться. Подъезжаем к следующей деревне. Тут нам нужно на Варшавское шоссе поворачивать — хватит плутать по проселкам.
Где-то на шоссе при въезде в город нас должен встречать представитель санотдела. На опушке леса артиллеристы устанавливают орудия, стволы направлены к дыму. В разговоры не пускаются — заняты. Только посмотрели удивленно.
Мы решительно поворачиваем на север и направляемся к шоссе. Стрельба, кажется, совсем рядом. Некоторые даже пулемет слышат, но я не разбираю. Уже слышен дорожный шум — трактора трещат, а может, танки. Машины идут почти непрерывно. До Рославля — 8 километров. Насыпь высокая, на шоссе с трудом взобрались. Выехали и выстроились на обочине. Только проехали метров сто — остановка. Эмка с щелевидными тусклыми фарами освещает группу: Хаминов высится, рядом поменьше — Зверев и еще один военный в фуражке. Я подхожу и слышу разговор:

Покажите мне вашу карту и приказ. Хаминов открывает планшет.

Поворачивайте обратно и поскорее уезжайте. Замешательство. Молчание.

Ну, что же вы? Командуйте!
Зверев:

А как же приказ?

Я вам приказываю. Полковник Тихонов из отделения тыла армии... Можете сослаться в санотделе. Ясно? Выполняйте!

Слушаюсь.
Хаминов дал команду и сел в первую повозку.

Ну, поехали!
И мы поехали. Да как! По асфальту легко, все забрались на телеги, повозочные взмахнули вожжами и — бегом, рысью, а где и в галоп!
Отмахали километров двадцать. Ни разу не остановились, лошади не хромали, колеса не ломались, возы не развязывались. Наконец, переехав реку Остер, мы свалились вправо от шоссе в реденький лесок. Не греем кипятильник, не раздаем даже хлеб и сахар — прямо спать.
Мы отступаем. Все дальше и дальше на восток. Сегодняшняя сводка: оставили
Смоленск... Бои, надо думать, под Киевом, Умань и Белая Церковь уже упоминались.
Мы, ППГ-2266, тоже отступаем со всеми. После того, как чуть было не отбили
Рославль, дневали в бывшем сельхозтехникуме. Рославль, между прочим, был у немцев уже
— его сдавали как раз в те часы, когда мы вышли на шоссе. Отступили в Сухиничи. Имеем приказ развернуться. Даже машину дали для переезда. Едем вдоль железной дороги мимо станции, нефтебазы, обсаженной тополями, и поднимаемся в гору. Там бараки. Начальник вылез из кабины.

Посмотри, Николай Михайлович, неплохое место для нас.
И вдруг: з-з-з-... Б-бах! И сразу еще, ближе: з-з-з-з-з... Б-бах!
Все ссыпались с машины, попадали, притаились... Нет, я не ложился, только присел, но голова втянулась в плечи, не удержал. Однако больше ничего не последовало. Только гул улетающего самолета и несколько запоздалых выстрелов зениток. Тишина и солнце. Мир.
Вылезли, возбужденные и смущенные. Две воронки обнаружили метрах в ста, ближе к
нефтебазе. Далеко от нас... Зря испугались. Пропал интерес к осмотру места. Хотя, впрочем, неплохое. Два ряда пустых одноэтажных бараков, коридорная система, большие комнаты.

Можно разместить хоть тысячу!

Можно-то можно, но ты смотри, какие соседи. Станция — раз, нефтебаза — два.
Начальник вытащил свою карту, и мы рассматриваем окрестности. Километрах в трех оказалась деревня Алнеры — дорога прямо отсюда, от бараков. Команда:

Садись, поехали!
И вот, мы здесь. Посмотрели и решили: быть госпиталю! Деревня — это широкая балка с зеленым лугом, речкой, два ряда домиков по обоим косогорам. Просторно, вольно... В конце деревни на холме — начальная школа в большом яблоневом саду. Остатки фундамента, несколько старых сараев, низенький дом. Все обсажено двумя рядами старых тополей. Школа пуста — каникулы. Четыре классные комнаты, учительская. Трогательные маленькие парты для первоклассников. На доске нарисована рожица. Где ты — мир?
Распланировали: для тяжелых раненых — классы, легких — в палатки под липами. Там же перевязочную. Баню, кухню — на улице. Штаб — в домике рядом. Персонал разместим в деревне. Разгрузились. Ожидаем обоз. Палатки, впрочем, поставим сейчас же.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10

перейти в каталог файлов
связь с админом