Главная страница

Лев Шильник - Космос и хаос. Природа знать не знает о былом, Ей чужды наши призрачные годы


НазваниеПрирода знать не знает о былом, Ей чужды наши призрачные годы
АнкорЛев Шильник - Космос и хаос.pdf
Дата01.05.2017
Размер1,9 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаLev_Shilnik_-_Kosmos_i_khaos.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#22775
страница1 из 19
Каталог
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаем
Себя самих – лишь грезою природы.
Поочередно всех своих детей,
Свершающих свой подвиг бесполезный,
Она равно приветствует своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.
Федор Тютчев
Что такое Хаос? Это тот Порядок, который был разрушен при
сотворении мира.
Станислав Ежи Лец
Предисловие
Давным-давно на свете не было ничего – ни земли, ни неба, ни песка, ни холодных волн. Была только одна непроглядно черная бездна Гиннунгагап, к северу от которой лежало царство вечных туманов Нифльхейм, а к югу – царство вечного огня Муспельхейм.
Муспельхейм был жуткой страной испепеляющего зноя, а в Нифльхейме, напротив,
господствовали ледяной холод и мрак. Мир пребывал в хаосе, и так продолжалось долго.
Насколько долго – сказать не может никто, ибо время и пространство эддических мифов не имеет ничего общего с абстрактными понятиями протяженности и длительности, которыми привыкли оперировать мы с вами. Мифологическое пространство не только конечно, но дискретно и не единообразно; оно распадается на изолированные куски, которые являются либо местом какого-нибудь важного события, либо местом пребывания героя. Поэтому составить карту мира эддических мифов решительно невозможно, так как страны, в них упоминаемые, никак не ориентированы друг относительно друга. Между прочим, отсюда вытекает и такой немаловажный момент, как отсутствие внятных представлений о мире сверхчувственном, или потустороннем, ибо все миры скандинавских мифов равнозначны и одинаково реальны. Миру «здесь-и-сейчас» они никак не противопоставлены, а возможность в них проникнуть определяется исключительно настойчивостью героя.
Другими словами, повествователь не смотрит на предметы извне и не пытается изобразить их такими, какими они предстают перед ним на самом деле. Он помещает себя посреди событий, внутрь происходящего, и не мыслит себя вне этого единого целого. Не отделяя себя от объекта, он сортирует вещи и события в первую очередь по параметру их значимости. Соображения достоверности или наглядности не играют для него никакой роли.
Подобное отсутствие четкого противопоставления субъекта объекту можно назвать внутренней точкой зрения на пространство.
А поскольку пространство эддических мифов лишено связности и рассыпается во фрагментарную шелуху, то декларативная изначальная пустота не мыслится вне конкретного наполнения. Мировая бездна, как выясняется на первых же страницах, вовсе не такая уж мировая, так как с севера к ней примыкает страна мрака и холода, а с юга – царство огня.
Поэтому и сотворение оказывается не рождением из ничего, а банальной перелицовкой уже существующего. С таким же успехом можно распороть старое негодное платье и выкроить из него новый костюм.
Когда в царстве туманов вдруг неожиданно забил животворный родник Гёргельмир, в бездну Гиннунгагап обрушились воды двенадцати мощных потоков. И хотя свирепый мороз
Нифльхейма немедленно превращал воду в лед, источник продолжал бить не переставая.

Ледяные глыбы росли как на дрожжах, громоздясь друг на друга и карабкаясь вверх, а когда чудовищный ледовый щит вплотную подполз к окрестностям Муспельхейма, его огненное дыхание растопило вековые льды. Фейерверк жарких искр, брызнувших из царства огня,
смешался с талой водой и вдохнул в нее жизнь. И тогда из бездны Гиннунгагап медленно поднялась исполинская фигура, попирая тяжелой стопой неподвижный ледовый панцирь.
Это был великан Имир, первое живое существо в мире. В первый же день творения (если считать рождение Имира первым днем) у него под мышкой возникли мальчик и девочка, а одна нога зачала с другой шестиглавого сына-великана. Так было положено начало жестокому и коварному племени великанов Гримтурсенов.
Имир и его потомство нуждались в пище, но во мраке, стуже и хаосе безжизненных пустынь прокормиться было весьма проблематично. Поэтому одновременно с прародителем великанов из тающего льда появилась гигантская корова Аудумла, из вымени которой хлынули четыре молочные реки. Аудумла паслась во льдах и облизывала соленые ледяные глыбы. Она трудилась так усердно, что к исходу третьего дня из глыбы шагнул гигант Бури,
праотец трех богов – Одина, Вили и Be. Братья не жаловали властного и жестокого Имира, а потому восстали против первого из великанов и после долгой изнурительной борьбы убили его.
Имир был столь огромен, что кровь, хлынувшая из его ран, затопила весь мир.
Великаны и корова Аудумла сгинули без следа в бушующей стихии, и только одному из внуков Имира повезло: он успел построить лодку, на которой и спасся вместе со своей женой. Боги-братья взялись за переустройство мира, ибо вечный холод и тьма, царившие окрест, были им не по душе. Из тела Имира они сделали землю в виде плоского диска и поместили ее посреди огромного моря, которое образовалось из его крови. Из черепа Имира братья изготовили небесный свод, из его костей соорудили горы, из волос сделали деревья,
из зубов – камни, а из мозга – облака. В середине мира они построили Мидгард – обиталище людей (в переводе мидгард означает «средний двор»), а окраинные земли на берегу моря отвели великанам. Для защиты от великанов они обнесли Мидгард высокой стеной, которую сделали из век (или из ресниц) Имира. Каждый из четырех углов небесного свода боги свернули в форме рога и в каждый рог посадили по ветру. Из жарких искр, вылетающих из
Муспельхейма, они изготовили звезды и украсили ими небесный свод. Часть звезд была закреплена неподвижно, а некоторым позволили кружить по небу, чтобы по ним можно было узнавать время.
Правда, в других эддических песнях говорится, что небесные светила существовали и раньше, поэтому работа богов свелась всего лишь к указанию тех мест, которые им надлежало занять.
Солнце не ведало,
где его дом,
звезды не ведали,
где им сиять,
месяц не ведал
мощи своей.
Внутренняя точка зрения на пространство проявляется, в частности, в том, что география в скандинавских мифах не существует помимо этики. Все благое кучкуется в центре мира, а зло обречено ютиться на его окраине. Любой предмет автоматически получает качественную оценку в зависимости от того, где он находится. В середине мира расположен Мидгард, а страна великанов Йотунхейм лежит на отшибе, то есть резонно предположить, что окраина мира – это суша. Между тем из других песен следует, что окраина мира есть не что иное, как море, опоясывающее землю кольцом, на дне которого дремлет чудовищный мировой змей Йормунганд, кусающий свой собственный хвост. Но когда боги отправляются в страну великанов, им каждый раз приходится пересекать морские проливы. Периферия скандинавской вселенной парадоксальным образом оказывается сушей и морем одновременно.

В центре мира тоже царит вопиющая неразбериха. Кроме Мидгарда, населенного людьми, там высится чертог богов Асгард, а мировое древо, ясень Иггдрасиль, пронзает земной диск в точности посредине, ибо его крона простирается над всем миром. В
позднейших христианских интерпретациях делается попытка вознести Асгард на небеса, но эти жалкие «ужимки и прыжки» могут вызвать лишь снисходительную усмешку, поскольку небо эддических мифов ничем от земли не отличается. И хотя в евклидовом пространстве совмещение трех предметов в одном и том же месте решительно невозможно, сказителей сия нелепица ничуть не смущает. Просто чертог богов, обиталище людей и священное дерево не могут находиться нигде, кроме середины мира.
Время скандинавских мифов тоже фрагментарно и жестко привязано к событийному ряду. Если в мире не происходит ничего, заслуживающего внимания, то и время стоит на месте. Оно просто-напросто не мыслится как текучая субстанция, неподвластная влияниям извне: если между двумя событиями отсутствует причинно-следственная связь, расставить их по порядку решительно невозможно. Скажем, совершенно неясно, в какой хронологической последовательности должны располагаться визит громовержца Тора к великану Гейроду, его поединок с мировым змеем Йормунгандом и сражение с каменным исполином Грунгниром. Более того, всякое повествование немедленно рассыпается на осколки, живущие самостоятельной жизнью, а персонаж того или иного мифа – почти всегда фигура статическая, отбывающая заученный цирковой номер. Развития в ней нет ни на грош.
Например, Магни, сын Тора, знаменит тем, что спихнул ногу поверженного великана с шеи отца. Однако это было не его детским подвигом, а подвигом вообще. Магни всегда ребенок и вне своего мужественного поступка попросту не существует. С другой стороны, отец богов
Один, по-видимому, всегда старик.
Прошлое, настоящее и будущее тоже плавно перетекают друг в друга и замечательно уживаются бок о бок. Об этом недвусмысленно свидетельствует грамматика эддических мифов, когда формы прошедшего времени непринужденно чередуются с формами настоящего или будущего. Боги живут не во времени, где события могут повернуться так или эдак, а в своеобразной неподвижной вечности, где все расписано как по нотам. От простых смертных их отделяет абсолютная эпическая дистанция, как удачно выразился один толковый историк. В ту далекую эпоху все было иначе и даже время текло по-другому.
Грядущая гибель богов, обозначенная скрежещущим словом «Рагнарёк», излагается вёльвами-прорицательницами как событие, происходящее здесь и сейчас, однако это ничуть не противоречит тому обстоятельству, что катастрофе еще только предстоит совершиться.
Другими словами, прошлое и будущее представлялись одинаково реальными, и перемещение по временной оси виделось столь же естественным, как, скажем, путешествие из Асгарда в Йотунхейм.
Довольно подробный пересказ скандинавского мифа о сотворении мира предпринят не из любви к искусству (хотя мрачная и величественная поэзия северных саг не может, на наш взгляд, оставить равнодушным человека с хорошим литературным вкусом), но только лишь для того, чтобы вы, читатель, смогли проникнуться запутанной космогонией древних.
Деяния скандинавских богов и героев в дохристианскую эпоху принято называть эддическими мифами, потому что они дошли до наших дней в двух литературных памятниках – «Младшей Эдде» и «Старшей Эдде». Автором «Младшей Эдды» считается исландец Снорри Стурлусон, который в первой половине XIII века собрал воедино и систематизировал мифы, бытовавшие в устной традиции. Впрочем, называть его автором можно с известной натяжкой, ибо в ту пору подобного понятия просто не существовало.
Авторство «Старшей Эдды» не установлено, равно как неизвестна этимология слова «эдда»;
предполагается, что оно происходит от хутора Одди, где Снорри воспитывался, однако далеко не всех ученых такое толкование устраивает.
Космогонические мифы о рождении мира из хаоса бытовали в разное время у многих народов. Почти все они пронизаны одним и тем же мотивом: изначальный хаос противоборствующих стихий (как правило, огня и воды) по воле богов претворяется в
благоустроенный космос, а беспорядок уступает место строгой гармонии. Нередко творец отходит от дел, и тогда совершается переход от мифологического времени ко времени историческому. Другими словами, мир рождается не во времени, а вместе со временем. Если обратиться к древнейшим пластам фольклора и мифологических представлений,
обнаружится поразительное сходство космогонических систем, создававшихся в разных частях земного шара. Разумеется, детального совпадения не будет, однако магистральная линия высветится вполне отчетливо: яростное противоборство полярных сил, ожесточенные схватки богов и чудовищ, упорядочение первозданного хаоса и утомительная повторяемость всех перемен. Древнеегипетская или индуистская культурные традиции в этом смысле ничуть не отличаются от античной. Мы решили обратиться к скандинавским сказаниям только лишь потому, что на них лежит жутковатая печать языческой подлинности, какой не найдешь, например, в древнегреческих мифах, которые в ходе многовековой культурной шлифовки изрядно поистерлись и выглядят, так сказать, постновато на фоне эддических песен. Исландский ученый Сигурд Нордаль так написал об одной из книг «Младшей Эдды»:
...
«Видение Гюльви» – это одно из тех вечных произведений, которые можно читать ребенком сразу же после букваря и затем опять и опять на всех ступенях развития и знания и каждый раз находить новое, и новое, и новое. Эта книга одновременно и прозрачна, и труднопонимаема, проста, как голубка, и хитра, как змея, в зависимости оттого, насколько глубоко читатель проникает в нее. Ибо, хотя языческое мировоззрение не полностью раскрывается в ней, в большей цельности его не найти ни в каком другом произведении.
Когда в эпоху Просвещения восторжествовала естественно-научная картина мира,
наивные представления древних оказались перечеркнутыми. Вселенная сделалась образцом божественной гармонии, вечным и неизменным космосом, живущим по строгим математическим законам. На излете XIX века стали даже поговаривать о конце физики:
дескать, все фундаментальные вопросы уже получили окончательное разрешение, поэтому осталось только пройтись рукой мастера по отполированному до блеска фасаду, чтобы устранить незначительные шероховатости. Однако очень скоро из неприметных трещин повалил такой дым, что все здание традиционной физики отчаянно залихорадило. От былого прекраснодушия не осталось и следа. Уютная викторианская эпоха понемногу уходила в прошлое, и на смену классической науке XIX столетия явилась новая физика –
парадоксальная, непривычная и пугающая. Перемены, произошедшие на рубеже веков,
неплохо отражены в известном шуточном четверостишии.
Был этот мир глубокой тьмой окутан.
Да будет свет! И вот явился Ньютон.
Но сатана недолго ждал реванша:
Пришел Эйнштейн – и стало все как раньше.
Разумеется, было бы нелепо проводить прямую параллель между натурфилософскими воззрениями древних и достижениями современного естествознания. Однако языческая картина мира при всей своей наивности и бесхитростности выгодно отличается от неподвижного и скучного космоса детерминистов. Она парадоксальна, изысканна и поразительно динамична. Между прочим, мыслители более поздних эпох всегда обильно черпали из фольклора. Например, один из самых глубоких и оригинальных умов Эллады –
Гераклит Темный (VI в. до н. э.), говоривший, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку,
как-то провозгласил: «Следует знать, что война всеобща!» Разумеется, речь здесь идет не о вооруженных столкновениях на поле брани, поскольку они всего лишь частный случай универсального закона: все сущее – плод борьбы, и сам мир есть вечное становление.
Языческая натурфилософия далеко не столь примитивна, как это может показаться на первый взгляд. Скажем, мифы о начале времен, когда Вселенная пребывала еще в состоянии,
близком к хаосу, обнаруживают удивительные пересечения с новейшими космологическими идеями. Правда, соотношение хаоса и космоса, энтропии и упорядоченности в современных космологических моделях рождения Вселенной из ничего несколько иное: первые мгновения жизни нашего мира мыслятся как состояние высокого порядка, а в дальнейшем энтропия неудержимо растет. Впрочем, существует и противоположная точка зрения: «первичный атом», из которого возник мир, был хаотически однородным состоянием, а вся история
Вселенной есть не что иное, как процесс его структурирования, эволюционного усложнения.
Так или иначе, но фундаментальные вопросы бытия вновь оказались в центре внимания астрофизиков и космологов, разумеется, на другом уровне понимания.
Современная физическая картина мира потеряла наглядность, бывшую альфой и омегой классической науки позапрошлого столетия. Когда читаешь о квантованности пространства, корпускулярно-волновом дуализме или поразительных метаморфозах,
которые происходят со временем внутри черных дыр, невольно вспоминается расколотое на куски пространство эддических мифов и удивительное мифическое время, не знающее различий между прошлым и будущим. А совмещение в одной точке мира людей, чертога богов и священного мирового дерева – чем не выкрутасы элементарных частиц в физике микромира? Чудесному выпархиванию Вселенной из пространственно-временной пены и ее неизбежной гибели, когда «времени уже не будет» (слова Иоанна Богослова), тоже можно найти соответствия в мифах разных народов. Поэтому едва ли разумно свысока похлопывать предков по плечу, сетуя на ограниченность их естественно-научных знаний. Еще неизвестно,
что проще – придумать новый космологический сценарий или первым дать ответы, пусть приблизительные или даже ошибочные, на вопросы о фундаментальных закономерностях бытия. И кто знает, быть может, изощренные модели мироустройства, на которые горазда современная астрофизика, покажутся нашим потомкам такими же неуклюжими и далекими от реальности, какими нам видятся космогонические представления древних.
Расстояния, версты, мили
Тот, кто сотворил мир, сделал несбыточной мечтой встречи
Сотворенных на разных звездах. Он возвел между ними преграду,
идеально пустую и невидимую, но непреодолимую: свое, а не
человеческое расстояние.
Станислав Лем
В старину люди жили на плоской Земле. Ничего удивительного в этом нет, ибо человеческому глазу земная поверхность и впрямь видится убегающей за горизонт бескрайней плоскостью, если, конечно, пренебречь локальными перепадами рельефа по высоте. Путешествуя по долинам и по взгорьям, купцы и солдаты Древнего мира могли на собственном опыте удостовериться, что поверхность Земли представляет собой огромный плоский блин.
Однако считать наших далеких предков наивными простаками было бы опрометчиво и недальновидно. Просто наука в ту пору пока что барахталась в пеленках. Рыхлую груду фактов, где точные наблюдения и поразительные догадки перемежались с чудовищными заблуждениями, еще предстояло систематизировать. Отделение зерен от плевел – совсем не такая легкая задача, как может показаться на первый взгляд.
Но если зрение нас не обманывает и Земля действительно плоская, следовало бы выяснить, как далеко она простирается. А поскольку никому из смертных не удалось добраться до ее края и заглянуть вниз, вполне логичным казалось предположение, что этого края нету вовсе – земная поверхность нигде не кончается. Но бесконечность – весьма неуютное понятие, плохо поддающееся рациональному осмыслению, и люди всегда стремились от нее избавиться. Если же край у Земли все-таки есть, что, скажите на милость,
может помешать мировым водам, со всех сторон омывающим сушу, без остатка излиться в бездонную пропасть? Положение спасал небесный свод, опрокинутый над Землей исполинской чашей и составляющий с ней единое целое. Таким образом, вечно убегающий горизонт будет тем местом, где хрустальный купол небес соединяется с земной твердью.
Между прочим, библейское выражение «твердь земная и твердь небесная» является отголоском тех ветхозаветных географических представлений.
Итак, мы худо-бедно разобрались с устройством Вселенной. Получилось корыто с плоским дном, прихлопнутое крышкой небесного свода. Осталось определиться с формой и размерами этой конструкции. Однако у разных народов порой бытовали диаметрально противоположные мнения на этот счет.
Скажем, древние египтяне, жившие в долине Нила, и шумеры, населявшие междуречье
Тигра и Евфрата, полагали, что Земля гораздо протяженнее с востока на запад, чем с севера на юг. В силу ряда исторических причин они были довольно неплохо знакомы с обитателями сопредельных стран, лежавших у восточных и западных границ их царств, а вот южные и северные земли долго были для них почти полной terra incognita. Поэтому шумерам и египтянам Земля рисовалась в виде прямоугольного ящика, вытянутого в широтном направлении. У греков же чувство геометрических пропорций было, по-видимому, развито лучше: по их мнению, Земля представляла собой круглую плиту, разумеется, с Грецией в центре. Сушу со всех сторон омывали воды могучей реки под названием Океан, а
Средиземное море являлось ее худосочным ответвлением, своего рода аппендиксом,
протянувшимся к центру мира.
Древнегреческий историк и географ Гекатей Милетский, живший за пять веков до начала христианской эры, автор фундаментального труда «Землеописание», который дошел до наших дней в отрывках, попытался даже вычислить размеры этой плиты. Он пришел к выводу, что ее диаметр не должен превышать 8 тысяч километров; таким образом, площадь плоской Земли будет равняться 50 миллионам квадратных километров. И хотя истинная площадь нашей планеты в 10 раз больше, смеем полагать, что цифры, полученные отважным уроженцем Милета, представлялись современникам чудовищными. Конечно, круг – более совершенная фигура по сравнению с неуклюжим прямоугольником, однако сакраментальный вопрос, что удерживает земной диск на месте, по-прежнему оставался без ответа. Древние греки были не лыком шиты и прекрасно знали, что все тяжелые тела имеют тенденцию падать вниз.
– Если плоский земной диск действительно столь велик, – говорили скептики, радостно потирая сухие ладошки, – то пусть уважаемый Гекатей объяснит нам, неразумным, какие силы заставляют его висеть неподвижно. Если же он все-таки со свистом проваливается в пустоту, подобно всем остальным телам, то почему мы не замечаем этого стремительного падения?
Мы не знаем, как отвечал первый античный географ на неудобные вопросы оппонентов. Проще всего было сказать, что земная твердь простирается вниз неограниченно,
но это сразу же приводило на память проклятую бесконечность, от которой только что удалось отделаться. Куда разумнее было предположить, что земной диск покоится на чем-нибудь прочном. Индусы помещали Землю на четыре столпа.
– Очень хорошо, – язвительно цедили через губу скептики, – а на чем стоят столпы?
– На гигантских слонах, это даже малые дети знают.
– А слоны?
– А слоны, да будет вам известно, попирают своими ногами панцирь исполинской черепахи.
– А черепаха?…
Дурная бесконечность раз за разом упорно вылезала изо всех дыр, и представление о плоской Земле загоняло мыслителя в безнадежный тупик.
Давайте вспомним веселую сказку Лазаря Лагина о могущественном джинне Гассане
Абдуррахмане ибн Хоттабе родом из древней Аравии, волею судеб очутившемся в
современной Москве. Говорят, он был весьма влиятельной фигурой при дворе мудрого царя
Соломона, который правил 3000 лет тому назад в Палестине, но чем-то не потрафил кесарю.
Любвеобильный царь (по преданию, у Соломона было 700 жен и 300 наложниц) не стал церемониться с ослушником и без долгих разговоров повелел заточить его в глиняный сосуд,
каковой надлежало утопить в морской пучине. А 3000 лет спустя московский школьник
Волька Костыльков случайно наткнулся на замшелую керамическую посудину во время утреннего купания. Сколько живут джинны, в точности никто не знает, но Хоттабыч оказался на редкость бодрым и покладистым стариком, а потому сразу же предложил своему спасителю массу услуг. Вольке предстоял экзамен по географии, в которой он довольно мелко плавал, так что после нескольких сугубо формальных телодвижений правильный пионер и действительный член астрономического кружка при Московском планетарии подмахнул взаимовыгодную сделку.
Подсказки джинна – не фунт изюму. Вольке досталась Индия, но об Аравийском море и Бенгальском заливе, которые моют берега этого огромного полуострова, бедный мальчик ничего сказать не успел. Вопреки собственному желанию он понес несусветную чушь о стране, лежащей на самом краю земного диска, и о сопредельных землях, населенных плешивыми людьми, которые питаются исключительно сырой рыбой и древесными шишками.
Когда же его спросили, о каком диске он толкует и разве неизвестно ему, что Земля имеет форму шара, Волька, повинуясь Хоттабычу, высокомерно усмехнулся и продолжал в той же велеречивой манере:
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   19

перейти в каталог файлов
связь с админом