Главная страница

Роман Мерфи , написанный Беккетом в 1938 году, еще до окончательного переезда из


Скачать 1,44 Mb.
НазваниеРоман Мерфи , написанный Беккетом в 1938 году, еще до окончательного переезда из
АнкорSemyuel_Bekket_-_Merfi.pdf
Дата15.04.2018
Размер1,44 Mb.
Формат файлаpdf
Имя файлаSemyuel_Bekket_-_Merfi.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#43896
страница1 из 11
Каталогid22746598

С этим файлом связано 77 файл(ов). Среди них: MoyseArticulation.pdf, Muzyka_frantsuzskikh_kompozitorov_klavir.pdf, Psikhologicheskie_uprazhnenia_dlya_razvitia_golosa.pdf, Upr_dlya_goboya_Jettl.pdf, Semyuel_Bekket_-_Merfi.pdf, Abt_vokaliz_1.pdf, MoyseGammesArpeges.pdf, Set_Riggs_-Kak_stat_zvezdoy_kniga.pdf, N_Platonov_Shkola_igry_na_fleyte.pdf, Nostalgie_Vypusk_11.pdf и ещё 67 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

Annotation
Роман «Мерфи», написанный Беккетом в 1938 году, еще до окончательного переезда из
Ирландии во Францию, завершает первый период его творчества. «Маленький человек»
Мерфи болезненно переживает агрессивность мира по отношению к себе и к человеческой личности вообще и пытается сохранить свою индивидуальность, однако попытка эта заканчивается крахом. В России роман издается впервые.
Сэмюэль Беккет
1 2
3 4
5 6
7 8
9 10 11 12 13
notes
1 2
3 4
5 6
7 8
9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66

67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92 93 94 95 96 97 98

Сэмюэль Беккет
Мерфи

1
За неимением выбора солнце сияло над миром, где ничто не ново. Мерфи сидел вне его досягаемости, точно он был свободен, в одном из замкнутых дворов в Уэст-Бромптоне. Здесь вот, уж наверно, месяцев шесть он ел, пил, спал, одевался и раздевался в среднего размера клетушке на северо-западной стороне двора, откуда открывался беспрепятственный вид на среднего размера клетушки юго-восточной стороны. Вскоре ему придется опять договариваться, поскольку строения, составлявшие двор, предназначались на слом. Вскоре ему придется поднапрячься и начать есть, пить, спать, одеваться и раздеваться в совершенно непривычной обстановке.
Он сидел голый в кресле-качалке из неполированного тика, которое, согласно гарантии,
не должно было треснуть, покорежиться, дать усадку, а также ржаветь или скрипеть по ночам. Оно принадлежало ему, оно никогда с ним не расставалось. Угол, в котором он сидел, был завешен от солнца, бедного старого солнца, в миллиардный раз вновь вступившего в созвездие Девы. Семь шарфов удерживали Мерфи в нужном положении.
Двумя его голени были привязаны к полозьям, одним — бедра к сиденью, двумя — грудь и живот к спинке, одним — запястья к распорке сзади. Возможны были лишь самые мелкие движения. С него градом катился пот, ремни затягивались все туже. Уловить дыхание было невозможно. Глаза, холодные и неподвижные, как у чайки, были устремлены вверх, на радужную игру цветов, разбрызганных по осыпающейся и поблекшей лепнине карниза. Где- то часы с кукушкой, отстукав раз двадцать — тридцать, прозвучали эхом крика разносчика,
который, теперь, достигнув двора, незамедлительно огласил его своим «Quid pro quo! Quid
pro quo!
[1]
».
Это были как раз те виды и звуки, которых он не любил. Они удерживали его в мире, к которому принадлежали они, но, как он горячо надеялся, не он. Его смутно занимало преломление солнечного света или товары, которые выкликались. Смутно, очень смутно.
Он сидел так в своем кресле потому, что это доставляло ему удовольствие! Во-первых,
это доставляло удовольствие его телу, ублажало тело. Потом, это предоставляло ему свободу разума. Ибо он не мог зажить жизнью разума, как описано в разделе шестом, покуда не ублажено его тело. А жизнь разума доставляла ему удовольствие, такое удовольствие, что удовольствие — уже и не то слово.
В последнее время Мерфи обучался под руководством одного человека из Корка по имени Нири. В ту пору этот человек мог останавливать свое сердце, более или менее когда ему захочется, и держать его — в пределах разумного — в остановленном состоянии,
сколько ему захочется. Эту редкую способность, приобретенную за долгие годы практики где-то севернее Нербудды, он использовал бережливо, сохраняя ее для непереносимо удручающих ситуаций, когда ему хотелось выпить, к примеру, а достать было невозможно,
или он попадал в компанию кельтов и не мог оттуда сбежать, или же мучился приступом безнадежного полового влечения.
Направляясь к Нири, Мерфи не ставил себе целью, сидя у ног учителя, достичь тренировкой сердца такой же власти над ним, как у Нири — что для человека его склада,
считал он, быстро окажется фатальным, — но лишь сообщить ему малую толику того, что
Нири, в ту пору пифагореец, именовал «Апмонией». Ибо сердце у Мерфи было устроено столь нерационально, что ни один врач не смог добраться до его сути. Во время
обследования, пальпирования, прослушивания, простукивания, рентгеновских снимков и кардиограмм оно было совершенно таким, каким и надлежит быть сердцу. По благополучном их завершении, когда ему предоставлялась свобода действий, оно вело себя,
точно Петрушка в коробке. То работало с такой натугой, что, кажется, его вот-вот схватит, а то кипело так, что, кажется, вот-вот разорвется. Среднее между этими двумя крайностями
Нири именовал «Апмонией». Когда ему наскучило именовать его «Апмонией», он назвал его «Изономией». Когда же ему опротивело звучание слова «Изономия», он назвал его
«Созвучием». Но он мог называть его как угодно — в сердце Мерфи оно входить не желало.
Соединить противоположности в сердце Мерфи Нири не удавалось.
Их прощание было незабываемо. Нири вышел из состояния мертвецкого сна и произнес:
— Мерфи, вся жизнь есть число и место.
— Всего лишь скитания в поисках дома, — сказал Мерфи.
— Лицо, — сказал Нири, — или сонм лиц на фоне превеликой треклятой трескучей сумятицы. Я думаю о мисс Дуайер.
Мерфи мог бы думать о некой мисс Кунихан. Нири сжал кулаки и поднес их к своему лицу.
— Завоюй я расположение мисс Дуайер, — сказал он, — даже на один краткий час, это принесло бы мне бесконечную пользу.
Под кожей, как обыкновенно, торчали белые костяшки — посылка. Потом пальцы распрямились, совершенно как и положено, до крайнего предела своих возможностей —
отрицание. Теперь Мерфи казалось, что есть два равно законных способа, какими можно было бы завершить этот жест и тем самым произвести отрицание отрицания. Руки можно было прижать к голове изысканным жестом отчаяния или же дать им безжизненно повиснуть по бокам, вдоль брючных швов, ежели принять те за отправную точку. Посудите же, как ему было досадно, когда Нири сжал их еще яростнее, чем прежде, и обрушил на грудную кость.
— Полчаса, — сказал он, — пятнадцать минут.
— А потом? — сказал Мерфи. — Назад в Тенерифе, к обезьянам?
— Можете насмехаться, — сказал Нири, — можете глумиться, но факт остается фактом: все, что не есть мисс Дуайер, — это мусор, по крайней мере в данный момент.
Единственная законченная фигура среди бесформенных отбросов и пустоты! Мой тетракит!
Такова была любовь Нири к мисс Дуайер, которая любила некоего капитана авиации
Эллимена, который любил некую мисс Фаррен из Рингсакидди, которая любила некоего отца Фитта из Баллинслэншета, который был вынужден со всей прямотой признать, что питает известную склонность к некоей миссис Уэст из Пэсседжа, которая любила Нири.
— Любовь, на которую отвечают взаимностью, — сказал Нири, — есть короткое замыкание.
Брошенный им мяч вызвал сверкающий фейерверк реплик.
— Любовь, поднимающая взор горе, пребывая в муках, — сказал Нири, — томящаяся по кончику ее пальчика, окропленному лаком, чтобы тем охладить свой пыл — насколько я понимаю, Мерфи, — вам неведома.
— Китайская грамота, — сказал Мерфи.
— Или, говоря иначе, — сказал Нири, — единственное блестящее, упорядоченное,
аккуратное пятно в неразберихе гетерогенной стимуляции.
— Пятно — как раз то слово, — сказал Мерфи.

— Вот именно, — сказал Нири. — Теперь обратите внимание вот на что. По какой бы причине вы ни были неспособны любить… Но ведь имеется некая мисс Кунихан, не так ли,
Мерфи?
Мисс Кунихан действительно имелась.
— Так вот, скажем, вам предложили дать дефиницию, скажем, ваших, Мерфи,
отношений с этой мисс Кунихан, — сказал Нири. — Ну, давайте, Мерфи.
— Скорее предсердечные, — сказал Мерфи, — нежели сердечные. Усталые. Графство
Корк. Порочные.
— Вот именно, — сказал Нири. — Так вот. По какой бы причине вы ни были неспособны любить, как я, а поверьте, никакого другого способа не существует, по этой же самой причине, какова бы она ни была, ваше сердце таково, каково оно есть. И опять-таки по этой же самой причине…
— Какова бы она ни была, — сказал Мерфи.
— Я ничего не могу для вас сделать, — сказал Нири.
— Господи, помилуй мя, — сказал Мерфи.
— Вот именно, — сказал Нири. — Должен сказать, ваша шишковидная железа так усохла, что от нее ничего не осталось.
Он максимально раскачал качалку, затем свободно откинулся в ней. Понемногу мир замер — большой мир, где Quid pro quo выкликалось как наименование товаров и свет никогда не угасал дважды одинаковым образом, — и уступил место миру маленькому, как он описан в разделе шестом, где Мерфи мог любить самого себя.
В футе от его уха зашелся на своей подставке телефон. Мерфи не удосужился заранее снять трубку. Если он не ответит тотчас же, сюда примчится домовладелица или же кто-то из жильцов. Тогда его обнаружат, так как дверь не заперта. Запереть его дверь было нельзя никаким родом. Странная это была комната: дверь болталась, соскочив с петель, и, однако же, — телефон. Прежняя ее владелица была проститутка, давно миновавшая свою лучшую пору, убранную в багрец. Она находила телефон полезным во времена расцвета, а в период упадка нашла, что не может без него обойтись, ибо единственные свои деньги получала,
когда звонил кто-то из давних клиентов. Тогда ей причиталась компенсация за напрасное беспокойство.
Мерфи не мог высвободить руку. В любой миг он ожидал услышать на лестнице торопливую походку хозяйки или какого-нибудь жильца. Громкое, размеренное карканье телефона издевалось над ним. Наконец, высвободив руку, он схватил трубку и от возбуждения, вместо того, чтобы швырнуть на пол, поднес ее к уху.
— Разрази тебя Бог, — сказал он.
— Так он и делает, — ответила она. Селия.
Он поспешно положил трубку на колени. Та его часть, которую он в себе ненавидел,
жаждала Селии, а та часть, которую он любил, сжималась при мысли о ней. Прижатый к его плоти голос чуть слышно сетовал. Некоторое время он это терпел, затем поднял трубку и сказал:
— Ты не собираешься возвращаться?
— Эта штука у меня есть, — сказала она.
— Еще бы мне не знать, — сказал Мерфи.
— Я не о том, — сказала она, — я о том, что ты велел мне…

— Я знаю, о чем ты, — сказал Мерфи.
— Встретимся, как обычно, где обычно, — сказала она. — Я принесу ее с собой.
— Невозможно, — сказал Мерфи. — Я ожидаю друга.
— У тебя нет друзей, — сказала Селия.
— Ну, — сказал Мерфи, — не совсем друга, одного занятного старичка, с которым я случайно столкнулся.
— Ты можешь спровадить его до того, — сказала Селия.
— Невозможно, — сказал Мерфи.
— Тогда я занесу ее, — сказала Селия.
— Ты не должна этого делать, — сказал Мерфи.
— Почему ты не хочешь меня видеть? — сказала Селия.
— Сколько раз нужно тебе повторять, — сказал Мерфи, — я…
— Послушай меня, — сказала Селия. — Я не верю в твоего занятного старичка. Такой птицы не существует.
Мерфи не сказал ничего. То «я», которое он старался любить, утомилось.
— Буду у тебя в девять, — сказала Селия, — и принесу ее с собой. Если тебя не будет…
— Да, — сказал Мерфи. — Предположим, мне понадобится выйти?
— До свиданья.
Послушав некоторое время гудки разъединенной линии, он уронил трубку на пол, снова привязал руку к распорке сзади, раскачал кресло. Понемногу он почувствовал себя лучше,
воспрянув душой, на свободе, дарованной тем светом и тьмой, которые не боролись друг с другом, не сменяли друг друга, не меркли и не становились светлее, если не считать их слияния, как это описано в разделе шестом. Он раскачивался все быстрее и быстрее,
интервалы становились все короче и короче; радужная игра цветов исчезла, крики во дворе стихли, скоро его тело успокоится. По большей части вещи в подлунном мире двигались все медленнее и медленнее и затем останавливались — кресло раскачивалось все быстрее и быстрее и затем останавливалось. Скоро его тело успокоится, скоро он будет свободен.

2
Возраст — Не имеет значения
Голова — Маленькая и круглая
Глаза — Зеленые
Цвет лица — Белый
Волосы — Желтые
Черты — Подвижные
Шея — 13 3/4 дюйма
Рука выше локтя — 11 дюймов
Рука ниже локтя — 9 1/2 дюйма
Запястье — 6 дюймов
Грудь — 34 дюйма
Талия — 27 дюймов
Бедра и т. д. — 35 дюймов
Ляжка — 21 3/4 дюйма
Колено — 13 3/4 дюйма
Икра — 13 дюймов
Лодыжка — 8 1/4 дюйма
Подъем — Не имеет значения
Рост — 5 футов 4 дюйма
Вес — 123 фунта
[2]
Она вылетела из переговорной кабины в восхитительном обществе своих бедер и т. д.
Окружавшие ее повсюду пламенные порывы томимых жаждой любви были погашены, как пакля. Она вошла в бар ресторана «Шеф и пивовар» и взяла с обитой цинком стойки сандвич с креветками и помидорами и большой бокал белого портвейна. Затем быстро отправилась пешком в сопровождении четырех агентов, принимающих ставки в футбольном тотализаторе по четыре шиллинга комиссионных с фунта, в Тайбернию, на квартиру своего деда по отцовской линии, мистера Уиллоуби Келли. Она ничего не таила от мистера Келли, кроме того, что, по ее мнению, могло бы причинить ему боль, т. е. почти что ничего.
Ирландию она покинула в четыре года.
Лицо у мистера Келли было узкое и изборожденное глубокими морщинами от убогого и унылого покоя на протяжении всей жизни. В тот самый миг, когда, казалось, потеряна последняя надежда, оно неожиданно украсилось дивным луковичным куполом черепа, не скрываемого волосами. Еще немножко, и соотношение его мозга и тела упало бы до уровня маленькой птички. Он лежал в постели, откинувшись на подушки и ничего не делая, если не занести на его счет отдельных подергиваний покрывала.
— Ты все, что у меня есть на свете, — сказала Селия.
Мистер Келли устроился поудобнее.
— Да, — сказала Селия, — и, возможно, Мерфи.
Мистер Келли подскочил на кровати. Глаза у него не могли особенно вылезти на лоб —
так глубоко они были посажены, — зато могли открыться, что они и сделали.
— Я не говорила тебе про Мерфи, — сказала Селия, — так как думала, что это,
наверное, причинит тебе боль.
— Боль, ишь ты, в мягкое место, — сказал мистер Келли.
Мистер Келли откинулся на постель, отчего глаза у него закрылись, словно он был куклой. Ему хотелось, чтобы Селия села, но она предпочитала расхаживать взад и вперед, по своему обыкновению сжимая и разжимая руки. Дружба пары рук.
Рассказ Селии о том, как она пришла к необходимости заговорить о Мерфи,
адаптированный, сконденсированный, исправленный и сокращенный, сводится к следующему.
Когда умерли родители Селии, мистер и миссис Квентин Келли, проделавшие это,
тепло прижавшись соответственно каждый к своему партнеру, в злополучном «Замке
Морро», Селия, будучи единственным ребенком, пошла на улицу. Хотя мистер Келли не мог,
положа руку на сердце, одобрить этого шага, он, однако же, не пытался и отговорить ее. Она девочка хорошая, все у нее будет в порядке.
На улице-то, в ночь минувшего летнего солнцестояния — солнце тогда находилось в созвездии Рака, — она и встретила Мерфи. Выйдя из Эдит-Гроув, она свернула на Креморн- роуд, намереваясь освежиться запахами реки у Рича, а затем возвратиться по Лотс-роуд,
когда, случайно поглядев направо, увидела неподвижно стоявшего на выходе из Стэдиум- стрит мужчину, попеременно созерцавшего то небо, то лист бумаги. Мерфи.
— Но умоляю тебя, — сказал мистер Келли, — поменьше этой твоей чертовой обстоятельности. Мне, например, безразлично пересечение Эдит-Гроув, Креморн-роуд и
Стэдиум-стрит. Переходи к твоему мужчине.
Селия остановилась — «Поехали!» — сказал мистер Келли, — расположилась на линии, на которой должны были оказаться его глаза при их следующем склонении, и стала ждать. Двинувшись, наконец, его голова упала на грудь столь стремительно, что он одновременно увидел Селию и потерял ее из вида. Он не поднял голову вверх немедленно,
чтобы вернуть в положение, из которого ему было бы удобно оценить ее, а занялся своим листком. Если на пути возвращения его глаз к вечным истинам Селия все еще будет находиться в той же позиции, он велит им сделать остановку и оценить ее.
— Откуда ты все это знаешь? — сказал мистер Келли.
— Что? — сказала Селия.
— Все эти дурацкие подробности? — сказал мистер Келли.
— Он мне все рассказывает, — сказала Селия.
— Брось их, — сказал мистер Келли. — Переходи к твоему мужчине.
Когда Мерфи находил на листе то, что искал, его голова отправлялась в свой путь,
ведущий вверх. Это, ясно, требовало больших усилий. Не дотянув капельку до полпути, он,
исполненный благодарности за передышку, прервал движение и уставился на Селию. Она с удовольствием терпела это, пожалуй, минуты две, затем, раскинув руки, начала медленно вращаться, — «Brava!» — воскликнул мистер Келли, — точно манекен Русселя на Риджент- стрит. Описав полный круг, Селия обнаружила, как она с уверенностью и ожидала, что глаза
Мерфи по-прежнему открыты и устремлены на нее. Но почти тотчас же они закрылись,
будто от чрезмерного напряжения, челюсти крепко сжались, подбородок выдвинулся,
колени прогнулись, подчревная область живота выпятилась, рот открылся, голова медленно запрокинулась назад. Мерфи возвращался к сиянию небесной тверди.
Путь Селии был ясен: к воде. Искушение войти в нее было велико, но она отринула его.
Успеется. Она прошла примерно до середины между мостом Бэттерси и мостом Альберта и
уселась на скамью между пенсионером из Челси и служителем при шарлатанском автомате
«Эльдорадо», который, оставив свою жестокую машину, спустился вниз и наслаждался краткой интерлюдией в раю. Мимо, в ту и другую сторону, проходили артисты всех мастей:
писатели, бумагомаратели, борзописцы, «негры», журналисты, музыканты, рифмоплеты,
органисты, живописцы и декораторы, скульпторы и резчики, критики и рецензенты,
крупные и мелкие, пьяные и трезвые, смеющиеся и плачущие, стайками и поодиночке.
Караван барж, высоко нагруженных разноцветной макулатурой, который не то стоял на якоре, не то сел на мель, посылал ей над водой свой привет. Пароходная труба отвесила поклон мосту Бэттерси. Соединенные борт о борт буксир и баржа, радостно взбив пену,
удалялись от Рича. Служитель «Эльдорадо» спал, размякнув бесформенной массой,
пенсионер из Челси одергивал свой красный китель, восклицая: «Гори она в аду, эта погода,
ввек ее не забуду». Часы на старой церкви в Челси нехотя проскрипели десять. Селия поднялась и пошла назад той же дорогой, что пришла. Но вместо того, чтобы проследовать прямо на Лотс-роуд, как она собиралась, она обнаружила, что ее тянет на Креморн-роуд. Он все еще стоял на выходе из Стэдиум-стрит, несколько изменив позу.
— Гори она в аду, вся эта история, — сказал мистер Келли, — мне ее вовек не запомнить.
Мерфи скрестил ноги, опустил руки в карманы, уронил листок и глядел прямо перед собой. Теперь Селия подъехала к нему по всей форме — «Несчастная девочка!» — сказал мистер Келли, — после чего они, счастливые, удалились, оставив июньскую карту звезд валяться в канаве.
— На этом мы включим свет, — сказал мистер Келли.
Селия включила свет и перевернула подушки мистера Келли.
С той поры они не могли обойтись друг без друга.
— Эй! — воскликнул мистер Келли. — Не перескакивай так с одного на другое, ладно?
Вы, счастливые, удалились под ручку. Что дальше?
Селия полюбила Мерфи, Мерфи полюбил Селию, это был поразительный случай небезответной любви. Она вела свое летосчисление не с того момента, когда они удалились под ручку, или с каких-то там последующих происшествий, а с того первого, долгого,
затяжного взгляда, которым они обменялись на выходе из Стэдиум-стрит. Она была условием их ухода и т. д., как ей не раз доказывал Мерфи в «Барбаре», «Баккарди»,
«Бэрокоу», хотя никогда — в «Брамантипе». Каждый миг, проведенный Селией вдали от
Мерфи, казался ей вечностью, лишенной смысла, а Мерфи со своей стороны высказывал ту же мысль в еще более сильных выражениях, если только это возможно, говоря:
— Что ныне моя жизнь, как не Селия?
В следующее воскресенье, когда Луна находилась в наибольшем сближении с другими небесными телами, в саду субтропических растений в Бэттерси-парке Мерфи сразу же, как только пробил колокол, сделал ей предложение.
Мистер Келли застонал.
Селия его приняла.
— Несчастная девочка, — сказал мистер Келли, — очень, очень несчастная.
Возлежа на «Городе солнца» Кампанеллы, Мерфи сказал, что всеми правдами и неправдами они должны пожениться до того, как Луна войдет в противостояние. Сейчас —
сентябрь, Солнце вновь в созвездии Девы, а их отношения все еще не оформлены.
Мистер Келли не видел никаких причин, вследствие которых ему следовало сдерживать
себя долее. Он подскочил на постели, отчего глаза у него открылись — он прекрасно знал,
что они откроются, — и пожелал узнать, кто, что, где, посредством чего, почему, каким образом и когда. Поскреби старика и найдешь Квинтилиана.
— Кто он такой, этот Мерфи, — закричал он, — ради которого, как я полагаю, ты пренебрегаешь своей работой? Что он такое? Откуда явился? Что у него за семья? Чем он занимается? Есть ли у него деньги? Есть ли у него перспективы? Каковы его ретроспективы?
Представляет ли он собой — имеет ли — что-нибудь вообще?
Обратившись сперва к первому вопросу, Селия ответила, что Мерфи — это Мерфи.
Следуя далее строго по порядку, она поведала, что у него нет никакой профессии или рода занятий, что явился он из Дублина — «Боже мой!» — сказал мистер Келли, — она знает, что у него есть дядюшка, некий мистер Куигли, состоятельный бездельник, проживающий в
Голландии, с которым он пытался завязать переписку; по ее наблюдениям, он ничего не делает, иногда у него бывают деньги — случайные выигрыши; он верит, что будущее сулит ему нечто великое, и никогда не ворошит старых историй. Он есть Мерфи. У него есть
Селия.
Мистер Келли призвал на помощь все свои гормоны.
— На что он живет?! — завопил он.
— На небольшие пожертвования, — сказала Селия.
Мистер Келли откинулся на подушки. Он расшибся в лепешку. Теперь пусть хоть рушатся небеса.
Селия подошла теперь к той части своего изложения, объяснение которой мистеру
Келли весьма ее удручало, поскольку она и сама не могла ее толком понять. Она знала, что,
если каким-либо образом ей удастся втемяшить эту проблему в сей необъятный головной мозг, он выдаст решение, как часы. Расхаживая взад и вперед еще быстрее, напрягая мозги,
которые, мягко говоря, были не так велики, она чувствовала, что подошла в своих делах к стечению обстоятельств даже более решающему, чем пересечение Эдит-Гроув, Креморн- роуд и Стэдиум-стрит.
— Ты все, что у меня есть на свете, — сказала она.
— Я, — сказал мистер Келли, — и, возможно, Мерфи.
— Никого на свете нет, — сказала Селия, — с кем бы я могла поговорить об этом,
меньше всего с Мерфи.
— Ты меня успокаиваешь, — сказал мистер Келли.
Селия остановилась, подняла сжатые руки, хотя знала, что глаза у него закрыты, и сказала:
— Отнесись, пожалуйста, к этому со вниманием и скажи, что это значит и что мне делать?
— Стоп! — сказал мистер Келли.
Мобилизовать вот так, по первому требованию его внимание было невозможно.
Внимание у него было рассеянное. Часть его была отдана слепой кишке, которая вновь взыграла, часть — конечностям, находившимся в дрейфе, часть — его детству и так далее.
Все это нужно было призвать назад. Почувствовав, что наскреб достаточно, он сказал:
— Выкладывай!
Селия тратила каждое заработанное ею пенни, а Мерфи не зарабатывал ни единого. Его благородная независимость имела основанием договоренность с квартирной хозяйкой, во исполнение которой она посылала мистеру Куигли хитро состряпанные счета и отдавала
разницу, за вычетом разумного комиссионного сбора, Мерфи. Это превосходное соглашение позволяло ему довольно сносно держаться в одиночку, но оно не годилось для семейного хозяйства, пусть даже самого экономного. Ситуация еще больше осложнилась из-за теней,
возникших в связи с расчисткой территории, которые упали не столько на обитель Мерфи,
сколько на домовладелицу Мерфи. И было совершенно ясно, что ничтожнейшая просьба,
обращенная к мистеру Куигли, будет строго наказана.
— Стану ли я кусать руку, морящую меня голодом, — сказал Мерфи, — чтобы она меня задушила?
Определенно они могли бы вдвоем как-то исхитриться и зарабатывать хоть немного денег. Мерфи так и считал и бросил на нее взгляд, исполненный такого грязного понимания,
что Селия пришла в отвращение от самой себя и все же по-прежнему нуждалась в нем.
Мерфи питал глубокое уважение к недоступным пониманию свойствам личности и отнесся к провалу попытки внести свою лепту очень мило. Если она считала, что не может, ну что же, значит, не может, и все тут. Либерал без всякой меры, таков он, Мерфи.
— Пока что я поспеваю, — сказал мистер Келли. — Вот только насчет его лепты…
— Я так старалась это понять, — сказала Селия.
— Но что наводит тебя на мысль, что лепта предполагалась? — сказал мистер Келли.
— Говорю тебе, он ничего от меня не скрывает, — сказала Селия.
— Происходило у вас нечто подобное? — сказал мистер Келли. — «Я плачу тебе высшую дань, какую мужчина может платить женщине, а ты устраиваешь сцену».
— Слушай, что ветер носит.
— Будь ты проклята, — сказал мистер Келли. — Говорил он так или нет?
— Недурно. Как ты только догадался? — сказала Селия.
— Догадался, в мягкое место, — сказал мистер Келли. — Формула такая.
— Покуда один из нас понимает, — сказала Селия.
Согласно тому, что он называл «Археем», Мерфи поступал исключительно так, как он хотел, чтобы поступали с ним. Он был, следовательно, огорчен, когда Селия высказала предположение, что он мог бы попытать удачи, занявшись чем-то приносящим более высокое вознаграждение, нежели самосозерцание в процессе нисхождения в славную могилу и обследование звездного свода, и заявила, что не примет выражения муки на его лице в качестве ответа.
— Я на тебя давил? — сказал он. — Нет. Ты на меня давишь? Да. Разве одно тождественно другому? Любимая моя.
— Можешь ты сейчас закруглиться как можно быстрее? — сказал мистер Келли. —
Этот Мерфи меня утомляет.
Он умолял ее поверить, что он говорит правду, — он не может зарабатывать. Разве он уже не спустил в таких попытках небольшое состояние? Он умолял ее поверить, что он вечный профессор в отставке. Но это был не просто экономический вопрос. Были метафизические соображения, в их мрачном свете казалось, что настала ночь, в течение которой ни один из Мерфи не может работать. Был ли Иксион, согласно контракту, обязан поддерживать колесо в хорошем рабочем состоянии?
[3]
Оговаривалось ли условие, что
Тантал должен еще и есть соль?
[4]
Мерфи что-то об этом никогда не слышал.
— Но мы не можем жить дальше вообще без денег, — сказала Селия.
— Промысел промыслит, — сказал Мерфи.
Невозмутимая нерадивость промысла, ничего пока не промыслившего, довела их до
такого накала чувств, какого Уэст-Бромптон не видывал со времен выставки на Эрлс-Корт.
Говорили они мало. Порой Мерфи пускался было в рассуждения, порой, может, даже доводил их до конца, выводя некое заключение, трудно сказать. Однажды рано утром он, к примеру, сказал: «Наемник спасается бегством, потому что он наемник». Это вот заключение? Или еще: «Что отдаст человек за Селию?» Это заключение?
— Несомненно, это были заключения, — сказал мистер Келли.
Когда денег не стало совсем, а до состряпания очередного счета оставалась еще неделя,
Селия заявила: или Мерфи найдет работу, или она от него уходит и возвращается к своей.
Мерфи сказал, что работа означает конец их обоих.
— Заключение первое и заключение второе, — сказал мистер Келли.
По возвращении на улицу, Селия пробыла там недолго, — Мерфи написал ей, умоляя вернуться. Она позвонила и сказала, что вернется, если он займется поисками работы. Иначе бесполезно. Он повесил трубку, когда она еще не кончила говорить. Потом опять написал,
говоря, что он изголодался и поступит так, как она хочет. Но поскольку у него нет никакой возможности отыскать в себе самом какие бы то ни было резоны для того, чтобы работа приняла вид некой определенной деятельности, не будет ли Селия столь любезна раздобыть набор побудительных стимулов, основанных на единственной системе за пределами его собственной, которой он мало-мальски доверяет, — системе небесных тел. На Беруикском рынке есть свами, который за шесть пенсов составляет по датам рождения великолепные гороскопы. День и год этого злосчастного события ей известны, а время не имеет значения.
Наука, переварившая Иакова и Исава, не станет настаивать на точном моменте vagitus
[5]
. Он бы и сам занялся этим вопросом, не будь дело в том, что у него осталось четыре пенса.
— А теперь я звоню ему, — сказала в заключение Селия, — чтобы сказать, что эта штука уже у меня, а он пытается заткнуть мне глотку.
— Эта штука? — сказал мистер Келли.
— То, что он велел мне достать, — сказала Селия.
— Ты боишься назвать ее? — сказал мистер Келли.
— Это все, — сказала Селия. — Скажи мне теперь, что делать, потому что мне надо идти.
Поднявшись на кровати в третий раз, мистер Келли сказал:
— Приблизься, дитя мое.
Селия села на край кровати, их руки переплелись на покрывале, они молча смотрели друг на друга.
— Ты плачешь, дитя мое, — сказал мистер Келли. Ни единая мелочь не ускользала от его внимания.
— Как может человек, если любит тебя, продолжать в таком духе? — сказала Селия. —
Скажи мне, как это возможно.
— Он говорит о тебе то же самое, — сказал мистер Келли.
— Своему занятному старичку, — сказала Селия.
— Прошу прощения, — сказал мистер Келли.
— Не важно, — сказала Селия. — Не тяни — скажи, что мне делать.
— Приблизься, дитя мое, — сказал мистер Келли, несколько выпроставшись из окутывавших его покровов.
— Проклятье, я и так близко, — сказала Селия. — Ты что, хочешь, чтобы я к тебе залезла?

Синий блеск глаз мистера Келли в самой глубине его глазниц неподвижно застыл в одной точке, затем подернулся классической пеленой прорицателя. Он поднял левую руку с еще не просохшими слезами Селии и положил ее распростертой ладонью вниз на макушку своего черепа — это была посылка. Тщетно. Он поднял правую руку и, вытянув указательный палец, уместил его на носу. Потом он вернул обе руки в отправную точку, на покрывало, где они пребывали вместе с руками Селии, глаза его вновь заблестели, и он произнес:
— Расстанься с ним.
Селия сделала движение, собираясь встать. Мистер Келли прижал ее запястья к покрывалу.
— Обруби то, что связывает тебя с этим Мерфи, — сказал он, — пока не поздно.
— Отпусти меня, — сказала Селия.
— Положи конец сношениям, которые непременно окончатся фатально, — сказал он, — пока еще есть время.
— Отпусти меня, — сказала Селия.
Он отпустил ее, и она встала. Они в молчании пристально посмотрели друг на друга.
Мистер Келли ничего не упустил, его глубокие морщины пришли в движение.
— Склоняю голову перед страстью, — сказал он.
Селия пошла к двери.
— Пока ты здесь, — сказал мистер Келли, — может, дашь мне хвост моего змея.
Отсоединилось несколько ленточек.
Селия пошла к буфету, где он хранил своего змея, вынула его и оторвавшиеся ленточки и принесла к нему на постель.
— Как ты говоришь, — сказал мистер Келли, — слушай, что ветер носит. Завтра я запущу его так, что он скроется из вида.
Он рассеянно перебирал кольца хвоста. Он уже принял нужную позу, напрягая взор,
чтобы увидеть пылинку, которой был он сам, стоявший, упершись пятками в землю,
сопротивляясь силе, неодолимо увлекавшей его в небо. Селия поцеловала его и пошла.
— С Божьей помощью, — сказал мистер Келли, — совсем из вида.
Теперь, подумала Селия, у меня нет никого, кроме, возможно, Мерфи.

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11

перейти в каталог файлов
связь с админом