Главная страница

Сильвия Платт. Под стеклянным колпаком. Сильвия Платт Под стекланным колпаком


НазваниеСильвия Платт Под стекланным колпаком
АнкорСильвия Платт. Под стеклянным колпаком.rtf
Дата28.01.2017
Формат файлаrtf
Имя файлаSilvia_Platt_Pod_steklyannym_kolpakom.rtf
ТипДокументы
#9225
страница1 из 29
Каталогid150575650

С этим файлом связано 27 файл(ов). Среди них: Oral_and_Maxillofacial_Pathology_3e.pdf, Frenulektomia.pdf, 4 kurs.doc, T_Mikhaylova__S_Shkunaev_-_Pokhischenie_byka_iz_Kualnge_Literatu, Mikhaylova_T_-_Khozyayka_sudby_Obraz_zhenschiny_v_traditsionnoy_, Zakharov_M_A_Teatr_bez_vranya.pdf и ещё 17 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29


Сильвия Платт

Под стекланным колпаком

1
Стояло какое-то сумасшедшее, жаркое лето — то самое, когда отправили на электрический стул чету Розенбергов, и я сама не понимала, что делаю в Нью-Йорке. У меня идиотское отношение к казням. От одной мысли об электроэкзекуции меня тошнит, а ведь только об этом и писали во всех газетах: ги­гантские заголовки, выпучив глаза, таращились на меня с каждого перекрестка и у каждых покрытых пылью и заплеванных ореховой шелухой дверей в подземку. Ко мне это не имело ни малейшего отно­шения, но я непрестанно думала о том, каково это, когда тебя заживо сожгут, умертвив все твои нерв­ные окончания.

Мне казалось, что это страшнее всего на свете.

Сам по себе Нью-Йорк уже был достаточно скве­рен. В девять утра поддельная, а верней — подделан­ная под сельскую, свежесть, кое-как и кое-где скопив­шаяся за ночь, испарялась, как последние призраки сладостного сновидения. Пепельно-серые, как мира­жи, на дне своих гранитных ущелий, раскаленные улицы чуть покачивались на солнце, крыши автома­шин подрагивали и сверкали, и сухой, горячий прах завевал мне в глаза и оседал в гортани.

Я постоянно слышала о чете Розенбергов — и по радио, и у себя в офисе, — и в конце концов они ста­ли для меня чем-то вроде наваждения. Так было и в тот раз, когда я впервые увидела труп. Потом голо­ва трупа—или то, что от нее осталось, — всплывала передо мной за завтраком, над яичницей с ветчиной, всплывала за плечами у Бадди Уилларда, которому я, собственно говоря, и была обязана таким впечатле­нием,— и в скором времени мне начало казаться, будто я таскаю за собой эту голову на веревочке, как черный безносый воздушный шар, пованивающий винным уксусом.

Я чувствовала, что-то со мной этим летом нелад­но, потому что я и думать-то могла только о Розенбергах, да еще о том, как глупо с моей стороны было накупать все эти неудобные дорогие наряды, вися­щие, как сушеные рыбы, у меня в шкафу, да еще о том, как все жалкие победы, которых я с таким во­одушевлением добивалась и добилась в колледже, превратились в сущее ничто посреди мраморных и за­стекленных фронтонов Мэдисон-авеню.

А ведь предполагалось, что я должна ощущать себя на верху блаженства.

А ведь предполагалось, что я являюсь предметом зависти для тысяч и тысяч точно таких же, как я, студенток колледжей по всей Америке, которым боль­ше всего на свете хотелось бы разгуливать в точно таких же фирменных кожаных туфлях седьмого раз­мера, что я приобрела себе однажды в обеденный час в «Блумингдэйле», присовокупив к ним черный кожаный фирменный пояс и черную кожаную фирмен­ную сумочку. А когда моя фотография появилась в журнале, в котором мы, все двенадцать, сотруднича­ли, и я была представлена на ней попивающей мар­тини посреди фешенебельного бара, в узком сереб­ристом корсаже из искусственной парчи, окутанная пышным облаком белого тюля и окруженная несколь­кими безымянными молодыми людьми общеамериканского вида, не то нанятыми, не то одолженными где-то по такому случаю, — каждый наверняка бы решил, будто я окунулась в сплошной поток наслаж­дений.

Поглядите-ка, какие чудеса случаются в этой стране, сказали бы люди. Девица, до девятнадцати лет дожившая в каком-то захолустном городишке и настолько бедная, что даже не может позволить себе подписаться на журнал, внезапно получает стипен­дию на обучение в колледже, а потом одну премию, другую премию — и вот уже роскошествует в Нью-Йорке, как в салоне собственной автомашины.

Только я никоим образом не роскошествовала, даже в собственном представлении. Я просто мота­лась из гостиницы в офис, из офиса на какую-нибудь вечеринку, а с вечеринки в гостиницу и наутро опять в офис — строго по расписанию, как троллейбус. Я осо­знавала, что мне надлежит проникнуться восхищени­ем, владевшим большинством моих компаньонок, но на самом деле я не испытывала ничего. Я ощущала себя очень тихой и очень пустой — как мертвая точка торнадо, безропотно перемещающаяся с места на место посреди окружающего ее неистовства стихий.
* * *
Нас, всех двенадцать, поселили в одной гости­нице.

Все мы выиграли конкурс, объявленный журна­лом, прислав свои эссе, рассказы, стихотворения и рекламные тексты, и в награду нам предоставили месячную стажировку в Нью-Йорке с оплаченными издержками и великим множеством всяких дополни­тельных привилегий типа бесплатных билетов в ба­лет, пропусков на показы мод и состязания парикма­херов в знаменитом и чрезвычайно дорогом салоне, л главное — нам дали шанс познакомиться с людьми, добившимися жизненного успеха на облюбованном нами поприще, и выслушать их советы и указания относительно того, как нам подступаться к делу са­мим.

И у меня до сих пор хранится подаренная мне тогда косметичка, предусмотрительно предназначен­ной для особы с каштановыми волосами и карими глазами: кружок коричневой туши с тончайшей кисточкой, чашечка синих теней для глаз в аккурат та­кою размера, чтобы вы могли погрузить туда кончик пальца, и три тюбика губной помады — розовая, красная и ярко-красная — и все это в золоченой коробочке с зеркальцем на внутренней стороне крышки. Сохранилась у меня и белая пластмассовая оправа солнечных очков с набором цветных и дымчатых сте­кол и с наклеенной на нее золотой рыбкой.

Я понимала, что нас задаривают только потому, что для заинтересованных фирм это является своего рода бесплатной рекламой, но не могла относиться к такому с циническим равнодушием. Весь этот ливень подарков, обрушившийся на нас, доставлял мне ог­ромную радость. Потом, какое-то время спустя, я убрала подарки с глаз долой, но позже, уже попра­вившись, достала их и разложила по всему дому на видных местах. Время от времени я крашусь теми по­мадами, а неделю назад я отклеила золотую рыбку от очков и дала ею поиграться моему ребенку.

Итак, мы, все двенадцать, жили в одной гостини­це, в одном и том же корпусе и на одном этаже, в од­номестных номерах, расположенных рядом по кори­дору, и это напоминало общежитие в нашем коллед­же. Гостиница не была настоящей гостиницей — то есть такой, где мужчины и женщины живут впере­мешку на одном и том же этаже.

Эта гостиница — она называлась «Амазонка» — была предназначена исключительно для женщин, и жили здесь главным образом девицы примерно моего возраста, дочери богатых родителей, желавших, что­бы их чада поселились там, куда не могли проник­нуть— и соответственно соблазнить их — мужчины. Все эти девицы собирались поступить на курсы секре­тарш вроде тех, которые ведет Кэти Гиббс, где на за­нятия надлежит являться в шляпах, перчатках и чул­ках, или же только что закончили курсы такого типа и стали секретаршами у каких-нибудь важных ши­шек, или же просто околачивались в Нью-Йорке, ожи­дая, пока им не сделает предложение руки и сердца какой-нибудь преуспевающий молодой человек.

Мне казалось, что все девицы чудовищно скучают. Я видела их в солярии на крыше: они зевали, и кра­сили ногти, и пытались сохранить свой бермудский загар, и, главное, невероятно скучали. Я как-то раз­говорилась с одной из них — и ей «чудовищно» надо­ели яхты, и надоели перелеты с материка на материк, и надоело катание на лыжах в Швейцарии на Рож­дество, и надоели бразильские кавалеры.

От таких девиц мне просто дурно. Я испытываю к ним такую зависть, что у меня пропадает дар речи. Мне девятнадцать лет, а я еще нигде, кроме своей Новой Англии, не была. Если не считать нынешней поездки в Нью-Йорк. Сейчас мне впервые предста­вился настоящий шанс — и что же? Я упускала его, я теряла его, он просачивался у меня сквозь пальцы, словно пригоршня влаги.

Мне кажется, одной из причин моих затруднений была Дорин.

Раньше я никогда не встречала особ вроде нее. Дорин приехала из колледжа для богатых девиц где-то на Юге, и у нее были белокурые, почти совершен­но белые волосы, превращавшие ее голову в комок сладкой ваты, и синие глаза, похожие на прозрачные агатовые шарики, — глаза блестящие, твердые и в каком-то смысле неуязвимые, — и рот, слегка искрив­ленный вечной ухмылочкой. Я не хочу сказать: гряз­ной ухмылочкой, но таинственной и вместе с тем радостной ухмылочкой, как будто все окружавшие ее лю­ди были невероятно и уморительно глупы, а она сама могла, если б ей только захотелось, в любой момент отмочить о любом из них смачную шутку.

Дорин сразу же выделила меня из всей компании. Она дала мне понять, что я намного умней остальных, а сама она и впрямь была поразительно интересна. Обычно она подсаживалась ко мне в зале для засе­даний и, пока очередная заезжая знаменитость нас поучала, нашептывала на ухо какие-нибудь саркасти­ческие замечания относительно данной персоны.

В их колледже, рассказывала она мне, воспитыва­ли такое чувство стиля, что тетрадочные обертки у девиц изготовлялись из того же материала и были того же цвета, что и платья, и соответственно к каж­дому платью полагалась своя сумочка. Детали подоб­ного рода всегда производят на меня сильное впечат­ление. Из них складывается или за ними угадывается жизнь, полная изысканного и чудесного декаданса, притягивающая меня, как магнит.

Единственное, за что Дорин постоянно распекала меня, было мое обыкновение представлять поручен­ную работу в точности к положенному времени.

— С какой стати так надрываться?

Дорин опустилась ко мне на постель в своем шелковом халатике телесного цвета и заскребла длин­ными прокуренными ногтями, подравнивая их, о край моего стола, пока я начисто перепечатывала на ма­шинке текст интервью, взятого мной у одного извест­ного прозаика.

И вот еще что: все мы разгуливали по гостинице в хлопчатобумажных ночных сорочках до пят и в махровых домашних халатах или в просторных ро­бах, которые не без некоторого усилия можно было бы выдать за пляжные одеяния, а Дорин щеголяла в полупрозрачном нейлоновом белье и в телесного цве­та халатах в обтяжку — настолько в обтяжку, что казалось, будто вот-вот от нее посыплются искры. У нее был интригующий, чуть отдающий потом запах, который напоминал запах листьев папоротника, ког­да сорвешь их и разотрешь в руке, чтобы понюхать.

— Ты ведь сама прекрасно знаешь: твоей старухе Джей Си абсолютно наплевать, поспеешь ли ты с этой работой к завтрашнему дню или только к понедель­нику.—Дорин раскурила сигарету и медленно вы­пустила дым из ноздрей, глаза ее при этом чуть увлажнились. — Джей Си страшна, как смертный грех, — хладнокровно добавила она. — Бьюсь об за­клад, что ее старикан вырубает весь свет в доме, прежде чем подлечь к ней, не то ему пришлось бы плеваться не переставая.

Джей Си была моей начальницей, и она мне нра­вилась, невзирая на то что произнесла сейчас Дорин. Ее, конечно, нельзя было назвать одной из всегдаш­них редакционных куколок с накладными ресницами и в ослепительных драгоценностях. Но у Джей Си ва­рил котелок, так что ее внешность, и впрямь уродли­вая, не имела никакого значения. Так мне, по крайней мере, казалось. Она знала несколько иностранных языков и была знакома со всеми писателями, всерьез задействованными в литературном процессе.

Я пыталась представить себе Джей Си снявшей свой строгий, деловой костюм и непременную шляпку, в которой она восседала на редакционных ленчах, пы­талась представить себе ее в постели с жирным суп­ругом, но у меня не выходило. Мне всегда было трудно воображать людей, забирающихся вдвоем в одну постель.

Джей Си пыталась меня чему-то научить. Все по­жилые дамы, с которыми я была знакома, пытались меня чему-то научить, но как-то вдруг мне стало ка­заться, что научить меня им нечему. Я надела на ма­шинку футляр и защелкнула его.

Дорин ухмыльнулась:

— Вот и умница.

Кто-то постучал в дверь.

— Кто там? — Я даже не потрудилась встать.

— Это я, Бетси. Ты едешь на вечеринку?

— Скорей всего. — Я по-прежнему не торопилась открывать.

Бетси завезли к нам в порядке импорта из штата Канзас. У нее был белокурый «конский хвост» и бе­лозубая улыбка «любимой девушки отличного пар­ня». Припоминаю, как-то раз нас вдвоем с ней при­гласили в офис к телепродюсеру—мужику с дряб­лым, синюшного оттенка подбородком, одетому в полосатый костюм,— которому угодно было выяснить, нет ли у нас идеек, поддающихся использованию в его программе, и Бетси сразу же принялась рассказы­вать ему о канзасской пшенице. О том, что она быва­ет двух видов. Женская и мужская. Она пришла в та­кой экстаз, рассказывая об этой проклятой пшенице, что даже у продюсера на глазах появились слезы. «Чертовски жаль, что этого нельзя использовать в про­грамме», — сказал он.

А несколько позже издатель журнала «Красота» убедил Бетси срезать «конский хвост» и поместил ее фотографию на обложку — и мне до сих пор время от времени попадается ее лицо, улыбающееся с пропоте­лых маек, какие носят грудастые домохозяйки.

Бетси вечно подбивала меня затеять что-нибудь с нею и с остальными девицами, как будто пытаясь спасти. А Дорин она никогда никуда не приглашала. Наедине со мной Дорин называла ее Поллианной-телятницей.

— Ты поедешь с нами в машине? — спросила Бет­си из-за двери.

Дорин затрясла головой.

— Не беспокойся, Бетси. Я поеду с Дорин.

—Ладно.И я услышала, как она топает дальше по кори­дору.

— Побудем там, пока не остохренеет, — сказала Дорин, гася сигарету об изножье моей настольной лампы, — а потом смоемся в город. Эти вечеринки, которые тут для нас устраивают, сильно смахивают на танцульки в физкультурном зале. И почему только для нас вечно приглашают этих парней из Йейля? Они такие идиоты!

Бадди Уиллард был из Йейля, и сейчас, задним числом, размышляя, в чем же его беда, я понимаю, что он был идиотом. Да нет, он, конечно же, учился только на «отлично» и сумел даже завести интрижку с какой-то чудовищной официанткой по имени Глэ­дис, но у него абсолютно отсутствовала интуиция. А у Дорин интуиция была. Все, что она говорила, бы­ло подобно таинственному голосу, вещавшему из мо­его собственного чрева.
* * *
Был час, когда люди едут в театр, и мы попали в пробку. Наша машина застряла. Впереди застряла машина, в которой ехала Бетси, а сзади — машина с четырьмя другими девицами.

Дорин выглядела умопомрачительно. Она была в белом декольтированном платье в обтяжку, столь сильно перетянутом в талии, что все выше талии и все ниже буквально выпирало наружу, а ее кожа под тонким слоем пудры отливала бронзовым загаром. Надушилась она так, что от нее пахло, как из пар­фюмерного магазина.

Я была в черном чесучовом платье, смахивающем на панцирь, хотя и обошедшемся мне в сорок долла­ров— немалая доля нз общей суммы стипендии, по­лученной мною одновременно с известием о том, что я попала в число счастливиц на стажировку в Нью- Йорк. Платье было настолько нелепо скроено, что я не могла надевать под него лифчик, но это не имело осо­бого значения, потому что была я кожа да кости, и притом совершенно безгрудая, а вдобавок ко всему мне нравилось чувствовать себя почти обнаженной жарки­ми летними вечерами.

Пребывание в большом городе подпортило мой за­гар. Я стала желтой, как китаянка. В иной ситуации я занервничала бы из-за платья и дурацкого цвета кожи, но присутствие Дорин заставляло меня забы­вать о тревогах. Я чувствовала себя циничной, муд­рой и всезнающей.

Когда мужчина в синей джинсовой рубахе и синих джинсах, обутый в кожаные ковбойские сапоги на высоком каблуке, высмотрел нас в машине и двинул­ся нам навстречу из-под навеса уличного кафе, у ме­ня, конечно же, не возникло ни малейших иллюзий. Я прекрасно поняла, что он начал охоту на Дорин. Мужчина проложил себе дорогу среди застрявших автомашин и с любезным видом склонился к открыто­му окошку нашей.

— А что, позвольте узнать, делают две очарова­тельные молодые особы таким чудесным вечером? И куда это они едут — без кавалеров, одни-одинешеньки?

У него была широкая улыбка, как на рекламе зубной пасты.

— Мы едем на вечеринку, — выскочила с ответом я, потому что Дорин внезапно онемела, как часовой на посту, и лишь томно обмахивалась сумочкой, буд­то веером.

— Какая тощища! А почему бы вам не пропустить со мной стаканчик-другой прямо в этом баре? Да и друзья тут у меня тоже найдутся.

Он кивнул в сторону нескольких крайне неряшли­во одетых молодых людей, стоявших и сидевших под навесом. Они внимательно наблюдали за его приста- наниями и, встретившись с ним взглядом, громко за­хохотали.

Этот смех должен был насторожить меня. Это был смех грубый и циничный, но тут на светофоре зажег­ся зеленый свет, и я поняла, что если я промолчу, то через пару секунд начну упрекать себя в том, будто упустила еще один шанс повидать в Нью-Йорке хоть что-нибудь, кроме того, что с такой заботливостью приуготовила нам редакция журнала.

—Как насчет этого, Дорин? — спросила я.

— «Как насчет этого, Дорин?» — передразнил мужчина, улыбаясь своею белозубой улыбкой.

Я не могу припомнить, как он выглядел в те мгно­вения, когда не улыбался. Мне кажется, он только и делал, что улыбался всю дорогу. Должно быть, он та­ким родился — с улыбкой на устах.

— Что ж, ладно, — скачала Дорин, обращаясь ко мне.

Я открыла дверцу, и мы вылезли из машины как раз в ту минуту, когда она готова была тронуться с места. Мы направились было в бар.

Раздался чудовищный скрежет тормозов, сопро­вождаемый глухим звуком удара.

— Эй, вы! — Таксист высунулся из окошка. Судя по выражению лица, он был в бешенстве. — Что это вы вытворяете?!

Он затормозил столь резко, что машина, ехавшая следом, стукнулась носом ему и кузов, и нам было видно, как четыре девицы в ней, размахивая руками и цепляясь друг за друга, полетели кубарем.

Мужчина рассмеялся, оставил пас посреди мосто­вой, подошел к брошенной нами машине и сунул так­систу в самый разгар суматохи какую-то купюру, и тут же девицы из журнала тронулись с места — одна машина за другой, как некая свадебная процес­сия, состоящая почему-то из одних невест.

— Айда с нами, Фрэнки, — сказал наш спутник одному из своих друзей, и тот — кряжистый коротыш­ка— отделился от компании и пошел во внутреннее помещение бара вместе с нами.

Таких парней, как он, я просто не выношу. Во мне, когда я на каблуках, пять футов десять дюймов, и стоит мне оказаться вдвоем с мужчиной ниже меня, я начинаю сутулиться и перекашивать бедра — одно поднимаю, а другое опускаю, — чтобы выглядеть не так нелепо, а чувствую себя при этом отвратительно, как под лучом рентгеновского аппарата.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   29

перейти в каталог файлов
связь с админом