Главная страница

ЛеГофф. Thesis, 1994, вып. 4 177 Жак Ле Гофф является ли все же политическая история становым хребтом истории


Скачать 281,2 Kb.
НазваниеThesis, 1994, вып. 4 177 Жак Ле Гофф является ли все же политическая история становым хребтом истории
АнкорЛеГофф.pdf
Дата12.03.2017
Размер281,2 Kb.
Формат файлаpdf
Имя файлаLeGoff.pdf
оригинальный pdf просмотр
ТипДокументы
#17440
страница1 из 3
Каталогid159893485

С этим файлом связано 86 файл(ов). Среди них: Древний Рим. По Маяку.docx, Le_Goff_-_Tsivilizatsia_srednevekovogo_Zapada.pdf, English_Towns_In_The_Wars_Of_The_Roses.pdf и ещё 76 файл(а).
Показать все связанные файлы
  1   2   3

THESIS, 1994, вып. 4
177 Жак Ле Гофф
ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ВСЕ ЖЕ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ СТАНОВЫМ ХРЕБТОМ ИСТОРИИ

Jaques Le Goff. L'histoire politique est-elle toujours l'épine dorsale de
l'histoire?
*
In: J.Le Goff. L'imaginaire médiéval. Essais.
Paris: Éditions Gallimard, 1981, p.333–349.
© Éditions Gallimard, 1981 Перевод И.В.Дубровского Для историка, сформировавшегося в рамках направления, которое называют – справедливо или нет – школой Анналов, само заглавие изложенных ниже размышлений может показаться странным. В самом деле, не был ли он воспитан на представлении, что политическая история устарела и превзойдена Марк Блоки Люсьен Февр говорили и писали об этом многократно. Ив подтверждение они ссылались на великих предшественников "новой" истории на "Опыт о нравах и духе народов" Вольтера (Можно подумать, что в течение четырнадцати столетий в Галлии были только короли, министры да генералы"
[цит. по Блок, 1986, сна славного Мишле, который писал в
1857 г. Сент-Беву: "Если бы в изложении я ограничивался только политической историей, если бы не учитывал различные другие элементы истории (религию, право, географию, литературу, искусство и т.д.), моя манера была бы совсем иной. Но мне надо было охватить великое движение жизни, поэтому все эти многообразные элементы вошли веди- ное повествование" (цит. по Блок, 1986, с. И тот же Мишле в "Истории Франции" говорил "В те времена – приходится это признать – я был одинок. Принято было изучать разве что политическую историю, правительственные постановления, социальные и политические институты. То, что сопутствует политической истории, объясняет и отчасти составляет ее основание, а именно социальные и хозяйственные условия, промышленность, литература, идеи вовсе не принимались в расчет" (цит. по Wolff, 1961, p.847). В тоже время догматический марксизм, который так или иначе оказал влияние на большинство историков – осознавали они это или нет, следовали ли они более или менее строго его положениям либо же более или менее открыто оспаривали их, – в результате, быть может, чересчур поспешного прочтения Маркса, причислял политическое к надстроечным явлениями рассматривал политическую историю в качестве эпифеномена истории производственных отношений. Вспоминается знаменитое место из введения к работе "Критика политической экономии "Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому со Впервые опубликована на английском языке в Daedalus, Winter 1971, p.1–19.

THESIS, 1994, вып. 4
178 ответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обуславливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще" (Маркс, 1959, с.7)
1
Даже если не считать взгляды Маркса на политическое и политику радикальным пессимизмом, который некоторые его интерпретаторы, большей частью настроенные недоброжелательно, склонны ему приписывать, вполне очевидно, что, оставаясь в рамках Марксовой концепции (рассматривающей государство в исторической перспективе сточки зрения его отмирания, по определению невозможно реально оценивать все то, что относится к политическому, включая политическую историю. Что это – взгляд историка, ставшего жертвой специфической французской традиции и иллюзий, навеянных марксизмом Конечно же нет. Ведь считается, что французы заслужили репутацию стойких приверженцев изучения политической истории. Это отстранение от политической истории ради разработки другой формы истории воплотил в своем жизненном пути историка Йохан Хейзинга, который не был ни французом, ни тем более марксистом. За политической историей он признавал лишь одно, ипритом уходящее в прошлое, преимущество, заключающееся главным образом в простоте и ясности. Не имея вкуса к экономической и социальной истории, неумолимое восхождение которой он отмечал, основные усилия Хейзинга сосредоточил на создании научной истории культуры.
1
К примеру, издатели интересного тома Le Féodalisme, специального выпуска, в предисловии пишут "Мы представили главным образом работы, в которых рассматриваются экономические и социальные отношения, наряду с отдельными экскурсами в область институциональных и культурных суперструктур"
(p.4).
2
Так, особой неприязнью к радикальному пессимизму Маркса проникнута работа Ж.Фройнда (Freund, 1965, p.645). Политическое отчуждение в понимании Маркса здесь представлено как высшее, абсолютное, бесповоротное отчуждение.
3
Например, Шарль Сеньобос, объявивший в предисловии к своей "Политической истории современной Европы" (Seignobos, 1924), что ему пришлось "исследовать вопрос, в какой мере видимые явления политической жизни управляют глубинными феноменами хозяйственной, интеллектуальной и социальной жизни" (цит. по Wolff, 1961, p.850).
4
В работе, впервые опубликованной в 1929 г, Хейзинга заметил "Затруднения, с которыми сталкивается политическая история, как правило, вполне очевидны" (Huizinga, 1959, p. 57). И еще "Исторические формы политической жизни должны быть заложены уже в самой жизни. Политическая история исследует свои собственные объекты государственные учреждения, мирные договоры, войны, династии, само государство. Ив этом факте, который нельзя понять в отрыве от первостепенного значения указанных объектов, заключена важнейшая особенность политической истории. Она по- прежнему сохраняет некоторое превосходство, поскольку в большой степени выявляет закономерности развития общества" (Huizinga, 1959, p.58–59).
5
Например, в работе, впервые опубликованной в 1921 г, Хейзинга писал "Медиевисты наших дней не слишком-то благосклонны к рыцарству. Разбирая источники, в которых рыцарство действительно упоминается редко, они преуспели в создании такой картины средневековья, где решительно преобладает экономический и социальный анализа это порой ведет к забвению того обстоятельства, что наряду с религией идея рыцарства была

THESIS, 1994, вып. 4
179 Экономика, общество, культура – вот те области, которые примерно полвека назад завладели вниманием историков. В этот же период на политическую историю стали смотреть пренебрежительно и свысока, и, кажется, даже была поставлена под вопрос ее эпистемологическая определенность, так как некоторые социологические течения склонны отделять политику от политического. В новых работах Алена Турена и
Эдгара Морена (если ограничиться упоминанием лишь двух лидеров современной французской социологии) первый подчеркивает "двойную ненадежность" политического анализа в социальных науках
(Touraine, 1965, p.298)
6
, тогда как второй констатирует "кризис политики, в сферу которой отовсюду вторгаются техника и наука (Morin,
1965, p.9–10). Не повлекли за собой этот процесс "дробления политики" атомизацию политической истории, и без того отброшенной на незавидные позиции в исторической науке Чтобы лучше понять отступление политической истории в XX в, следовало бы проанализировать основы ее преуспевания в прошлом. Вероятно, политическая история оказалась связанной с теми общими очертаниями, которые общество Старого Порядка и затем общество, ведущее свое происхождение от Французской революции, приобрели между XIV и XX столетиями. Возвышение монархического государства, государя и его слуг вывело на авансцену исторических подмостков этого театра теней марионеток двора и администрации, которые заворожили историков, равно как и обывателей. Аристотелизм, поданный под различными соусами, предлагал, в особенности начиная св, когда появились сочинения Фомы Аквинского, набор понятий и терминов, вполне пригодных для описания новых реалий. Триумф политического и политической истории был медленным. Очень рано, под стимулирующим воздействием эволюции "синьории, политическая история завоевывает позиции в Италии. Франции же – несмотря на некоторый прогресс при Карле V, короле-перипатетике, который, помимо прочего, поручил Николаю Орему перевести на французский язык "Политику, а также "Экономику" и "Этику" Аристотеля (1369, 1374 гг.), – придется дожидаться XVII столетия, чтобы существительное "политика" стало широкоупотребительным и тем упрочило позиции, которые св. обеспечило себе прилагательное "политический. Впрочем, вероятно, этому способствовало утверждение в языке целого комплекса слов, производных от polis, которые, равно как и производные от urbs городской, urbanitй/вежливость, urbanisme/ урбанизм, захватили семантическое поле цивилизации полиция (что, в свою очередь, даст приобщенный к культуре, но только в XIX в сюда же, быть может, относится слово вежливость, появившееся в
XVII в. Сфера политического, политики, политиков является, таким об- сильнейшей из идей, занимавших умы и сердца людей того времени" (Huiz- inga, 1959, p.196–197).
6
По мнению Турена, эта двойная ненадежность заключается, с одной стороны, в том, что исследование политических отношений рискует быть поглощенным либо структуралистским анализом, либо историей. С другой стороны, политическая теория может оказаться поставленной в зависимость от политики также, как от политической философии, являющейся частью философии, вып. 4
180 разом, сферой элиты. Политическая история, концентрируя внимание на таком объекте, сама обретает лоск и благородство. Она приобщается к аристократическому миру и стилю. Реакцией на это и явилась полемическая заостренность замысла Вольтера, пожелавшего писать "вместо истории королей и дворов историю людей. Философская история, возникнув, кажется, должна была изгнать политическую. Однако, как правило, она вступает в сговор с последней. Так, аббат Рейналь пишет в 1770 г. "Философскую и политическую историю учреждений и торговли европейцев в обеих Индиях"
7
Революция 1789 г, благодаря которой в течение столетия осуществился переход политической власти в руки буржуазии, не разрушила привилегий политической истории. Романтизм поколебал господство политической истории, ноне уничтожил его. Шатобриан, сумевший распознать сиюминутность политической истории и постоянно выступавший противнее, остался одинок (м. замечательное предисловие в
Châteaubriand, 1831). Гизо ив меньшей степени Огюстен Тьерри увлекли историю на путь изучения истории цивилизации (см. Guizot,
1828; см. также Erhard et Palmade, 1969, p.189–193; 203–207), но все же и тот и другой, поглощенные преимущественно анализом исторического возвышения буржуазии, не освободились от пут политической истории. К тому же "победившие буржуа" не только не видели выгоды в умалении достоинств политической истории, но, более того, по- прежнему наслаждались изысканностью ее монархической и аристократической модели, в чем проявлялось культурное отставание возвысившегося класса, исконные вкусы нуворишей. Мишле среди других историков – одинокая вершина. Во Франции – если довольствоваться рассмотрением частного случая лишь на рубеже XX в. политическая история отступает, а затем падает под ударами новой истории, поддержанной новыми социальными науками – географией и особенно экономикой и социологией.
Видаль де Ла Блаш, Франсуа Симиан, Дюркгейм – сознавали они это или нет – стали восприемниками новой истории, отцами которой были Анри Берр сего "Журналом исторического синтеза" и, конечно, Марк Блоки Люсьен Февр с "Анналами экономической и социальной истории.
Раймон Арон показал на примере Фукидида, сколь тесно политическая история увязана с повествованием и с событием (Aron, 1961 7
В английском языке появление двух понятий policy ив в. была предпринята попытка ввести во французский язык слово policie, также копирующее греческое politeia, не имевшая, однако, успеха, к которым позже прибавится politics, мистифицирует область политической науки, а значит, и политической истории. Если французские философы XVIII в. ищут

или позволяют навязать себе – компромисс между философской и политической историей, можно задаться вопросом, небыли ли в еще большем затруднении англичане, вынужденные метаться между "историческими политическим двумя понятиями, одновременно и связанными, и противопоставляемыми одно другому. Возможно, как раз об этом свидетельствует название анонимного сочинения, изданного в Лондоне в 1706 г "Историческое и политическое исследование, обсуждающее общность или сходство древних и современных правителей" (см. Gunn, 1968, р.

THESIS, 1994, вып. 4
181
[1960], p.147–197). Сточки зрения школы Анналов, такая триада – политическая история, история повествовательная и событийная история омерзительна. Это "историзирующая" история, история, которая недорого стоит, поверхностная, выпускающая добычу, чтобы поймать ее тень. Вместо этого на первый план следует выдвинуть историю глубинных исторических процессов, экономическую, социальную имен- тальную историю. В самой значительной книге, какая была создана в рамках школы Анналов, "Средиземноморье и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II", принадлежащей перу Фернана Броделя (Braudel,
1966 [1949]), история отодвинута в третью часть, которая является скорее чуланом произведения, чем его венцом. Из "станового хребта" истории политическая история превращается в ее атрофированный придаток, копчик истории. Тем не менее вследствие соприкосновения с социальными науками, которые оттеснили ее на задний план исторических штудий, политическая история мало-помалу вновь обретала силу, заимствуя проблематику, методы и дух последних. Именно это новое возвышение преображенной политической истории мы попытаемся обрисовать, взяв в качестве примера историю средневековья. Первый и главный вклад социологии и антропологии в политическую историю – понятие власти и те реалии, которые оно включает. Как центральная концепция и основная цель исследования понятие и феномен власти могут анализироваться на материале всех обществ, всех цивилизаций. Как отмечал Раймон Арон, проблема Власти вечна, ворочают ли землю мотыгой или бульдозером (Aron,
1961 [1960], p.189). Заметим поэтому поводу, что анализ политической истории в категориях власти выходит и должен в интересах дела выходить за рамки, очерчиваемые при изучении политической истории в категориях государства и нации, идет ли речь об анализе традиционных проблем или же о постановке новых исследовательских задач. Укажем также и на то, что марксизм-ленинизм, который сумели обвинить вне- достатке внимания к политической истории, бесспорно, проявлял интерес к этой области, но как раз лишь к государству и нации. И наконец,
8
Приведенные ниже работы по средневековой истории нив коей мере не составляют библиографии или списка наиболее замечательных исследований. Это всего лишь отсылки и примеры.
9
Из числа исследований традиционной ориентации назовем статью
Ф.Поуика (Powicke, 1936) – весьма, впрочем, дельную работу, а как пример программы обновления – исследования Б.Гене (Guenée, 1964, p.331–360;
1967, p.17–30; 1968, p.744–758). Заметим, что слово "власть, снабженное, правда, определением, фигурировало еще в названии новаторской статьи
Э.Лависса "Исследование о королевской власти вовремя Карла V" (Lavisse,
1884, p.233–280). Автор стремился выйти за рамки институционального описания, чтобы обратиться к реалиям сознания. М.Блок указывал на связь, существующую между историей государства и историей нации или наций Складывается впечатление, что историю представлений о государстве трудно отделить от истории представлений о нации и патриотизме" (Revue historique, CXXVIII, 1918, p.347).
10
О концентрации внимания последователей Маркса на проблеме государства говорят уже сами заглавия их работ, например, Ф.Энгельса – "Частная собственность и государство, В.Ленина – "Государство и революция. О

THESIS, 1994, вып. 4
182 последнее замечание. Если прежде политическое ассоциировалось с поверхностным, то подход сточки зрения проблемы власти позволяет подойти пониманию сущностного, глубинного. Поскольку поверхностная история лишилась своей привлекательности в пользу изучения базисных процессов, политическая история как история власти восстанавливает достоинство своего названия, что возвращает нас к эволюции менталитета. Именно это почувствовал Марк Блок, писавший незадолго до смерти "Можно было бы многое сказать о слове политический. Зачем обязательно делать из него синоним поверхностного Не должна ли история, изучающая – что совершенно справедливо – изменение способов управления и судьбы управляемых групп, ипритом желающая вполне соответствовать своему назначению, напротив, стремиться понять изнутри факты, каковые она избрала предметом своих наблюдений?"(цит. по
Guenée, 1964, p.345). И все же отправной точкой истории глубинных политических процессов явилось изучение внешних аспектов, а именно – знаков и символов власти. Особое место в этой области занимают труды П.Э.Шрамма. В многочисленных исследованиях, среди которых особенно выделяется внушительная синтетическая работа "Атрибуты власти и государственная символика, он наглядно показал, что такие атрибуты носителя власти в средневековую эпоху, как корона, трон, скипетр, держава, main du justice (Рука Правосудия" – скипетр французских королей Прим. ред) и т.п., должны изучаться не сами по себе, а в рамках тех ситуаций и церемоний, в которых они использовались, и именно сточки зрения политического символизма, высвечивающего их истинное значение (см. краткое резюме в Schramm, 1955, p.200–201). Глубоко укоренившийся в религиозной семантике символизм делал политическое сферой сакрального. Из всех этих регалий-символов один, корона, наиболее соответствовал масштабным трансформациям, затрагивавшим самую сущность политико-религиозной символики, с одной стороны, и институты, в которых эта символика исторически воплотилась, – с другой. Вокруг короны, превращающейся входе обряда коронации из материального объекта в конкретное королевство ив абстрактный институт монархии, развертывается весь политический пейзаж средневековья, неотделимый от античных корней и от своего продолжения в монархиях нового времени. Такая политическая панорама дается, например, в коллективном исследовании под редакцией
М.Хеллмана (Hellmann, 1961), посвященном анализу символики короны в период позднего средневековья
11
Не так давно Жорж Дюби, рассуждая о терновом венце, который по распоряжению Людовика Святого был помещен в Святой Капелле ко- двух значениях понятия "нация" у Маркса и Энгельса (нация "в собственном смысле слова, которое обозначает некую категорию нарождающегося капитализма, и нация в куда более общем значении, латинском, этническом) см.
Pelletier et Goblot, 1969, p.94.
11
Среди многочисленных работ, посвященных символике короны в средние века, выделим главу "Корона как вымысел" в книге Э.Канторовича (Kan- torovicz, 1957, p.336–383).

  1   2   3

перейти в каталог файлов
связь с админом